Порок

— Ну и куда ты собрался? Атмосфера в зале напряжена до предела. Сандэй впервые чувствует себя беспомощным. Дыхание спирает в горле, руки подрагивают в необходимости вырваться из хватки чужих ладоней, болезненно сжимающих запястья. — Вчера ты был более послушным, — сверху доносится напущенно разочарованный смешок. Сандэй чувствует себя проигравшим. Ощущение до того омерзительное, что гадким послевкусием оседает на языке. Он рычит и старается уползти от крепко обхватывающих его бока бедер, сжимает ладони в кулаки и упирается щекой в кристально чистый пол — лишь бы увеличить до удушья мизерное расстояние между собой и этим монстром. В груди вспыхивает осознание отвратительного чувства отсутствия контроля, ему хочется его вернуть сейчас же, самому прижать ставшее противным тело в пол и громко засмеяться ему в лицо, упиваться своей победой, ведь он смог, он разоблачил предателя. Жаль только, что слишком поздно. — Пошел к чёрту, — жарко рычит сквозь плотно сжатые зубы Сандэй. Бешеный взгляд мечется по залу, скользит по столу и упавшим в процессе потасовки стульям. Абсолютно ничего не может ему помочь. Ему приходится лишь трепыхаться в крепкой хватке и безумно быстро дышать. — Как грубо, — Галлахер ухмыляется, крепче сжимая чужие запястья. — Но, знаешь, — из груди доносится смешок. Его голос уверенный, дыхание не сбитое — справиться с человеком, буквально правящим всей Пенаконией, оказалось на удивление легко, — дьяволу я всё-таки предпочту ангела, — детектив перехватывает запястья Сандэя одной ладонью, вторая ложится на его лопатки и больно вжимает грудью в пол. Тот под ним мечется, словно жертва в хватке охотника, до отчаяния старается вырваться, в низменном, но тщательно скрываемом страхе за свою жизнь. Адреналин мешает мыслить здраво, когда-то величественное и прежде не покидающее его лица выражение меняется на одичавшую безысходность. Под пальцами Галлахер ощущает напряжённые до предела каменные мышцы, словно дай он слабину хотя бы на мгновение — и тот тут же рванет прочь. Открывшаяся перед барменом картина вызывает самую настоящую жалость. — Ты ответишь за всё, жалкая шавка, — продолжает рычать Сандэй, упираясь в пол лбом. Ангел хрипит, дыхания в груди перестаёт хватать, он уже выбился из сил, но продолжает отчаянно держаться за крупицы контроля и неповиновения, которые все ещё может себе позволить — скалит зубы и бросает полный ненависти взгляд через плечо. — Разве я хоть в чём-то виноват? — ухмыляется Галлахер, склоняя голову к плечу, словно находит положение Сандэя до смешного забавным. — Разве только ты можешь позволить себе что-то столь жалкое, как месть? Сандэй скалится и дёргает плечами, в попытке сбросить чужую ладонь со спины. Однако вызывает обратное — давление ладони усиливается, сквозь одежду он буквально ощущает, как в него впиваются чужие пальцы. — Но не волнуйся, ангелок, — Галлахер с ноткой забавы продолжает. Сандэю хочется проблеваться от разящей в его голосе насмешки. Ему отвратительно от того, что он сам позволил себе оказаться в беспомощном состоянии. Но что ещё хуже — Галлахер не выглядит так, будто приложил для этого хоть самую малость усилий. — Вид тебя подо мной куда привлекательнее мести. Тот продолжает его ломать, самым что ни на есть скучающим и одновременно с этим властным взглядом впивается в подрагивающие от напряжения крылья, и не предпринимает никаких насильственных действий. Только убеждает, что Сандэю не сбежать. Не вернуть необходимый, как кислород, контроль. Не причиняя боли, он втаптывает Сандэя в землю, и тому не остаётся ничего, кроме как принять его правила игры. — «Жалкая шавка», хах? — продолжает глумиться Галлахер. — Очень мило. Может, мне стоит найти твоему языку лучшее применение, что думаешь? Тело Сандэя дёргается само по себе, в очередной попытке отдалиться от омерзительных рук. Он скалится и рычит, не замечая, как горят от недостатка кислорода лёгкие. Ладонь Галлахера расслабляется, контрастирует с окружающей их атмосферой и движется ниже, к пояснице. Сквозь ткань дорогого костюма Сандэй ощущает, как его талию почти что ласково поглаживают. — Ну-ну, — успокаивающее шепчет Галлахер, опускаясь корпусом ниже, пока его грудь не сталкивается с чужой спиной. Он больше и крупнее по всем параметрам, Сандэй под ним выглядит до жалкого крошечным. Это распаляет. — Успокойся, — в голосе слышится сталь, ладонь вновь медленно, так, чтобы ангел почувствовал каждое прикосновение, движется наверх. Сандэй непокорный и сильный, Галлахер это знает лучше, чем кто-либо другой. Оттого желание его сломить особенно соблазняет. — Ты пожалеешь об этом, — Сандэй гулко и болезненно сглатывает: бармен довольно жёстко запрокидывает его голову назад, приложив ладонь к его лбу. — Клянусь тебе, пожалеешь. Я лично сожгу тебя и глазом не моргну… Ладонь со лба резко перемещается на его рот. Сандэй не удерживает в груди полный ненависти рык. Галлахер над ним хмыкает и щекой прижимается к его затылку. — Когда ты молчишь, ты нравишься мне гораздо больше, — его разочарованный вздох касается кончика крыла Сандэя, и он крупно вздрагивает. — Но не буду врать: есть что-то возбуждающее в том, чтобы слушать, как ты плюешься ядом, и не можешь сделать абсолютно ни-че-го. Сандэя не покидает чувство, что Галлахер разговаривает с ним будто с маленьким нашкодившим ребёнком. Он мечтательно вздыхает и усмехается, языком своего тела буквально показывая, что не ставит его ни во что. Сандэй не больше, чем очередная жертва в его не единожды испачканных кровью руках. Грубая ладонь резко отпускает запястья, Сандэй даже не успевает этого сообразить и пошевелить затёкшими руками. Так же молниеносно Галлахер хватает его за левое крыло и больно дёргает на себя. Сандэй издаёт первый болезненный стон, пальцы впиваются в пол под собой. — Неприятно, да? — голос сочится неискренней жалостью. — И мне тоже. Веришь или нет, но мне не доставляет никакого удовольствия причинять тебе боль. Сандэю хочется плюнуть ему в лицо. Чёрта с два он в это поверит. — Снова, как заезженная пластинка, начнёшь твердить о мести? — Галлахер хмыкает, наблюдая за впившимися в него золотистыми глазами. Сандэй скалится и щурится, словно желая взглядом прожечь в черепе бармена дыру. — Послушай меня, мой милый избалованный ангелок, — бармен наклоняется ниже, его тело впервые напрягается, пальцы сжимают пучок перьев. — Если бы ты мне не нравился, я бы уже давно тебя прикончил, — горячее дыхание опаляет щёку Сандэя, до него доносится прежде ставший комфортным запах перегара. — Как я и сказал, я пришёл сюда не за местью. Ну, по большей части, — так же неожиданно выражение лица Галлахера меняется вновь. Всего мгновение назад его глаза кроваво горели красным светом, нос опасно подрагивал, словно у рычащей и готовой напасть собаки, и вдруг — от этого не остаётся ничего. Это вымораживающее насмешливое выражение раздражает неимоверно. — Ты предал меня, — плюет Сандэй, игнорируя тяжестью оседающее в груди что-то, что он находит невозможным определить. Он ненавидит то, что это что-то не было похожим на ненависть. Тошнота от отвращения к себе и к этому неряшливому бармену подступает к горлу. — Предал? — Галлахер лениво склоняет голову и пытается что-то разглядеть в чужих глазах. — Нет, — он медленно качает головой, — нет, ты не прав. Если бы я тебя предал — ты бы сейчас не дышал. Тон его голоса до того ровный и беспристрастный, что у Сандэя сбивается дыхание, а тело пробивает крупная дрожь. В нём ни капли сомнения, лишь твёрдая уверенность в себе и своих силах. В том, что всё именно так и должно было сложиться. В том, что место Сандэя именно здесь, под ним, и все его попытки вырваться — лишь жалкие трепыхания крыльев бабочки, которая слепо пытается упорхать на свободу. Сандэй впервые замечает нотку безумства в чужом взгляде. От него тело покрывается холодным потом. — Понял, наконец? — усмехается Галлахер. Его взгляд теплеет, ладонь перестаёт больно впиваться в крыло — теперь она слишком ласково для сложившейся ситуации его обхватывает. — Зачем мне убивать того, кого я с лёгкостью могу присвоить? Сандэй отводит взгляд и выпускает воздух из груди. — Потеря контроля для тебя наказание куда хуже смерти, да? — в голосе Галлахера нет вопроса. Лишь стойкая уверенность и насмешка. Его вторая ладонь перемещается дальше, Галлахер за ней наблюдает заинтересованным взглядом, — словно сам не знает, что хочет сделать — и она движется к лежащей на полу бледной руке Сандэя. Его движения изучающие и любопытные, будто кончиками пальцев он ощупывает скульптуру, желая изучить каждый ее изгиб. Сандэй резко одёргивает ладонь, но Галлахер хватает его за запястье и ласково гладит фарфоровую кожу большим пальцем. — Так странно, — хмыкает озадаченно Галлахер, — ты прежде не выглядел таким напуганным. Сандэй хочет возмутиться. Зарычать оскорбления и сказать, что тот слишком высоко себя оценивает, раз считает, что жалкая псина, вроде него, достойна его страха. Но он молчит. Кривится, краем глаза впивается в спокойное выражение чужого лица. Но молчит. — И правда, — ухмыляется Галлахер. — Таким ты мне и впрямь нравишься больше. Он отпускает, наконец-то, его крыло, и Сандэй позволяет себе выдохнуть. Одной ладонью Галлахер крепко держит его запястье, вторую спешно перемещает на поясницу, пальцем скользя под плотно сидящие на бёдрах брюки. — Только посмей… — Сандэй хрипит и что есть силы пытается отцепить ладонь Галлахера от своего запястья. Безуспешно. Руки у Галлахера жёсткие и совсем не мягкие. Всего несколько дней назад они своими прикосновениями заставляли Сандэя плавиться, сейчас же тот сжимается от окутывающего его изнутри холода. Бармен не удостаивает его ответом — лишь хмыкает с усмешкой и оглаживает нежную кожу ягодиц большим пальцем. Сандэй тяжело дышит и пытается прогнать навязчивую нужду в том, чтобы Галлахер с ним был жестоким. Не преследовал граничащего с безумством желания доставить ему удовольствие, потому что он не хочет его испытывать. Не сейчас. Не с ним. Притворно нежные прикосновения Галлахера — лишь фасад для сокрытия самой настоящей казни. — Ну-ну, — сбавляет пыл было рванувшего под ним Сандэя Галлахер и сильнее сдавливает его бедра коленями. Мышцы под пальцами ощущаются натянутыми струнами. Их так и хочется порвать. Но Галлахер терпеливый. Он будет ждать столько, сколько понадобится для того, чтобы Сандэя полностью сломать. Это не произойдет сегодня, и, вероятно, даже месяца ему не хватит, чтобы с корнем вырвать эту бунтующую натуру из ангела. Но играть роль хищника в засаде уже стало привычкой, и бармен так просто не сдастся. — Ненавижу тебя, — Сандэй надрывно хрипит и вновь дёргает руку на себя, но Галлахер снова не позволяет: вдавливает свою ладонь в локоть, заставляя парня упереться плечом в пол. — Хах, врёшь, — отмахивается Галлахер и низко гортанно смеётся. Он опускается ниже, вновь наваливаясь всей грудью на острые лопатки, и перемещает вторую ладонь, пока она не добирается до скрытого за голубоватой тканью брюк бугорка. — Думаешь, я не заметил? Сандэй отрывисто выдыхает и часто-часто хватает грудью воздух. Кажется, ещё немного, и он потеряет сознание. Однако Галлахера это не волнует, он лишь надавливает на отчётливую эрекцию и заставляет того, в попытке отодвинуться, потереться о чужие бёдра. — Кто же знал, что ты такой сумасшедший, — Галлахер не пытается скрыть насмешки и издёвки в голосе. — Слишком грешный для ангела, — по-странному гулко шепчет он прямо на самое ухо, опаляя раковину горячим дыханием, и тут же кусает его за дрогнувшее крыло. Мелкие сероватые перья щекочат нёбо, но бармен не отпускает, лишь сильнее напрягает челюсть и прикрывает в наслаждении глаза. Сандэй дёргается, всё тело пробивает крупной дрожью, а из горла вырывается громкий и по-настоящему жалкий звук. Предательское тело, вопреки здравому смыслу, пылает огнём, выталкивает мысли о сопротивлении из бушующего сознания, но Сандэй все равно не поддаётся: так же опасливо рычит, до крови царапая пол короткими ухоженными ногтями. Галлахер открывает глаза и осуждающе хмыкает. Берёт ладонь Сандэя в свою и сжимает ее в кулаке. — Кровь меня не возбуждает, — констатирует он. Бармен расстегивает его ширинку и сам вдавливает свои бёдра в чужие ягодицы, не оставляя тому и мгновения на сомнения: сразу молча заявляет, какие у него на Сандэя сегодня планы. — Представляешь, меня даже называли твоей ручной собачонкой, — Галлахер усмехается, но тон его голоса опасный и недовольный. Он сильнее сдавливает ладонь Сандэя в своей. — Ты знаешь, что делают с псинами, которые нападают на своих хозяев, — до слуха бармена доносится сипловатый голос. Он в ответ усмехается и вновь почти что ласково прикусывает подрагивающее крылышко. — Ты не мой хозяин, и я на тебя не нападал, — легко отвечает Галлахер и крепче вжимает свою уже словно каменную эрекцию в чужие ягодицы. Сандэй все ещё неприступный и до раздражения мятежный. Это почему-то возбуждает сильнее послушания. Галлахер, не мешкая больше и секунды, приспускает с него брюки сразу вместе с нижним бельём и трётся о нежную кожу, раздражая ее жёстким материалом своих красных джинсов. Сандэй гулко выдыхает через нос и опять упирается лбом в пол: лишь бы скрыть предательски алееющие щёки. — Потерпишь немного, — Галлахер не просит. Его голос твёрдый, такой, каким Сандэй обычно отдаёт приказы. Он тут же проталкивает в напряжённые мышцы два пальца, заставляя ангела ахнуть и, уперевшись коленями в пол, попытаться отодвинуться от обжигающей боли. — Я сказал, терпи, — Галлахер сильнее прижимает его к полу. Сандэю не нравится. Ему отвратительно от одного лишь осознания, что он никак не влияет на ситуацию. Галлахер берёт то, что ему нужно, делает вид, что заботится о чужих чувствах, отдаёт приказы и толкает внутрь третий палец. Сандэю не выбраться. Но больше всего его раздражает, что он не в состоянии контролировать реакцию своего глупого тела. Он желает оттолкнуться, сразиться с этим омерзительным человеком, показать, что он непоколебим и неприступен. Но жалкое тело требует обратного: воздух спирает в груди, из горла не доносится ничего, кроме звуков частого дыхания. Он может принять то, что ему не повлиять на Галлахера. Но тот факт, что он не контролирует себя, отчего-то пугает. — Можешь же быть хорошим ангелом, — хвалит его бармен и раздвигает пальцы внутри. Он вновь легко прикусывает крыло, перья которого уже повлажнели от слюны, переходит на ухо, ниже, и размашисто лижет шею. Сандэй дёргается от него, пытается вжаться в воротник пиджака и дрожит. Он не знает, что делать — впервые находится в ситуации, где от него требуется только отдавать. Сандэй паникует. Он напуган. Он, гори чёртов Галлахер в аду, по какой-то идущей наперекор здравому смыслу причине, возбуждён. — Убью тебя… — он обещает и словно ему назло весь сжимается и не двигается. — Жаль, что я не ослышался, — сетует Галлахер и сильнее надавливает пальцами на уже давно известную ему точку. Сандэя под ним прошибает волна тока и омерзительного удовольствия, заставляя откинуть голову назад, затылком встречаясь с чужим плечом. Колени дрожат и уже не держат, вытащенная из-под брюк чувствительная головка члена неприятно трётся о шершавый пол. Сандэю хочется кричать. Галлахер, тем временем, перестаёт терзать едва ли растянутую до необходимого дырку и перемещает ладонь на собственную ширинку. Он держит Сандэя лишь одной рукой за запястье, словно уверенный в том, что тот не вырвется. Но даже если ему это удастся, Галлахер с радостью напомнит, где его место. Низ горит огнём, медленно растягиваясь под напором чужого члена. Сандэй сглатывает и дрожит всем телом. Стоит только мысли о том, чтобы отодвинуться от разрывающего изнутри ощущения, проскользнуть в сознание, как Галлахер тут же хватает его за свободное запястье и сдавливает так сильно, что на бледной коже обязательно останется синяк. Он входит медленно, нерасторопно, позволяя Сандэю ощутить каждое мгновение своей беспомощности, и упивается ласкающими слух звуками. Галлахер опять прикусывает его крыло и размашисто толкается до самого основания. Глаза Сандэя начинает щипать, но он стоически смаргивает не успевшие пролиться слёзы: ни за что он не позволит тому упиваться этим видом. Бармен медленно дышит, успевая увернуться от резко откинувшейся назад головы, и, словно в наказание, прокусывает открывшуюся шею. Его острые зубы оставляют заметный след прямо под ухом, самым настоящим образом метят свою жертву. Но не для окружающих — для самого Сандэя, чтобы тот, глядя в зеркало, вспоминал каждое мгновение этого вечера и тонул в чувстве отвращения к себе. Галлахер продолжает толкаться медленно, придерживается спокойного ритма. Смакуя чувство собственного триумфа, он наслаждается пейзажем дрожащего под ним ангела. — Забавно, — хмыкает бармен и толкается жёстче, вырывая из чужого горла разъярённый всхлип. — Шавка я, но скулишь подо мной ты. Сандэй закрывает глаза и считает до трёх. Раз за разом, снова и снова. Пытается сбежать от окружающего его тошнотворного запаха похоти, но Галлахер везде: растягивает шире с каждым толчком, опаляет шею горячими вздохами и впивается пальцами в запястья. — Можешь начинать к этому привыкать, мой грешный ангел, — Галлахер едва заметно шепчет, но слова набатом отзываются в голове, гравируются на подкорке мозга, запоминаются до незаметной в голосе хрипотцы. Сандэй издаёт звуки, граничащие с животными. Присущее ему красноречие впервые его покидает: Галлахер самолично выволок всё самообладание прямо изнутри, и заменил надломленной беспомощностью. Губы бармена раскрываются в громком полном удовольствия стоне, он толкается вперёд жёстче и отрывистей, хватка на покрасневших запястьях ангела усиливается, и он наполняет Сандэя горячим семенем, грузно наваливаясь на того грудью. Его член обмякает внутри, но Галлахер остаётся неподвижным, прижимаясь щекой к растрепавшимся волосам. — Ч-чёртов… — Сандэй хрипит сорванным голосом, но Галлахер его прерывает. — Рассчитывать на то, что ты сам попросишь, будет глупо, да? — напряжение уже не звучит в голосе, тон его повеселевший и расслабленный. Он отпускает ноющее запястье Сандэя и перемещает её на возбуждённый до предела член. — Кончай, — приказывает Галлахер. Сандэй надрывно стонет и до крови прикусывает щёку изнутри, с жадностью пытается сопротивляться и оставить себе крупицы ещё не потерянной гордости, но он обессиленно падает прямо на пол, зажимая между ним и собой руку Галлахера, и, как по команде, послушно изливается в его кулак. Он желает провалиться под землю. Проснуться из этого сна, самолично выследить грязного предателя и убедить самого себя в том, что его не сломали. Галлахер лишь лениво усмехается и вытирает о пиджак Сандэя испачканные белёсыми каплями пальцы. Он уже присвоил себе упавшего в порок ангела.