night of rhythm

***

      Натруженные пальцы, смозоленные о барабанные палочки, медленно потянулись вверх, но замерли, так и не решаясь коснуться.       Эстес повёл головой, рассыпая волосы по плечам, боковым зрением замечая чужое движение и поворачиваясь в полном недоумении. Аккуратные ладони застыли в нескольких сантиметрах от черно белых клавиш, еле заметно подрагивая от долгой, утомительной репетиции. Предчувствие чего-то неясного и немного пугающего щекотало глубоко внутри, суля нечто непоправимое.       Фредрин замялся, помолчал пару мгновений, будто раздумывая над ответом, который обязательно нужно дать. И не абы какой, а такой, чтобы после него не возникло новых ставящих в неловкое положение вопросов — выпутываться из которых просто не было сил. — Волосы… — Что? — Эстес хмурится, но не зло, а лишь от непонимания ситуации. Он был не против чужих прикосновений, но это могло стать слишком неожиданным. Не сказать, что неприятным, но оно несло в себе гораздо большее, чем было озвучено вслух.       Да и вообще, Фредрин всегда казался ему малость странным, а сейчас они были вдвоем в студии, и напряжение росло с нечеловеческой силой, повисая в воздухе неприятной тишиной после оглушительных мелодий. В такой момент обязательно нужно было говорить, но слов как назло совсем не находилось.       Фредрин вновь мнется, но не долго, все-таки позволяя руке проделать оставшийся путь и слишком осторожно коснуться чужой щеки, что манила с самого первого дня.       Это было смешно, но у всех свое понимание прекрасного и не очень. Фредрин слишком часто ловил себя на мысли, что ему нравятся люди определенного типажа, и Эстес входил в число именно таких.       Простой, спокойный, с какой-то почти женской привлекательностью. Правда, была еще одна особенность, но тут дело было скорее в характере. И Фредрин уже давно перестал врать самому себе по поводу ориентации — парни ему нравились и до Эстеса, но сейчас…       Было что-то больше, чем простая симпатия, но признаться было тяжело. К тому же оставался страх, и даже не из-за того, что ему вполне могли разбить нос, за те выходки которые он себе позволяет или хочет позволить — боязнь простого непонимания, неприятия.       Шершавые кончики пальцев скользят по гладкой, без признака щетины, щеке, двигаясь ко рту, убирая прилипшие к коже пряди волос. Эстес хмыкает и слабо дёргается — ему щекотно и немного не по себе, но он выдавливает короткое «спасибо», боясь разорвать зрительный контакт, будто от этого зависит чья-то жизнь. А может, их собственная.       От чужого голоса Фредрин будто пробуждается, перестает гладить щеку, на которой давно ничего нет. Но убирать руку все не хочется. Может быть и зря, но он треплет друга, словно маленького ребенка, получая еще больше непонимания в больших голубых глазах.

Чёрт…

— Пойдем покурим? — Звучит, скорее, чтобы убрать неловкость, но а у Эстеса давно закончились сигареты, почему бы не сделать это за чужой счет?       Холодный ветер забирается под куртку, распахивая полы, и Эстес коротко ежится, глубже вдыхая едкий дым. Пауза затягивается, становится еще более невыносимой.       Юноша уже открывает рот, намереваясь спросить что-то простое: о погоде или репетиции, о шутках Мелиссы или чересчур жестких высказываниях Эсми — но его затыкают.       Он не успевает понять, что происходит, да и, если честно, даже не пытается, отдаваясь минутному порыву.       Губы у Фредрина холодные, но мягкие, язык быстро скользит по чужим, пытаясь их разделить и протолкнуться внутрь. Рука немного давит на шею, держит за подбородок, и от этого сладко колет где-то внутри живота.       Эстес не отворачивается, но и не отвечает, ошарашенный происходящим. Он пытается понять свою реакцию на случившееся, но все заканчивается раньше, чем клавишник решается ответить. Сердце заходится где-то в глотке, мешая дышать, да и это будто сейчас совсем не нужно. Он смазывает поцелуй напоследок, скользнув рукой по чужим волосам, приводя их в еще больший беспорядок, чем раньше.       Фредрин все равно ощущает эти легкие, боязливые касания, и теперь уже его сердце начинает биться быстрее, казалось бы, разрастаясь на всю грудную клетку. Хочется больше — обнять, прижать, продолжить. Сделать все более глубоко и напористо, заставляя отвечать и покориться, но сам же и разрывает поцелуй — вконец пугая такими переменами.       Потухшая сигарета летит в ближайшие, почти голые кусты, и лёгкий хлопок по плечу означает, что репетиция уже окончена. Фредрин криво улыбается, слабо кивнув головой, наконец убирая неприлично задержавшуюся руку. Он спешит исчезнуть в тени, поэтому даже не оборачивается на голос.        — До завтра, — бросает Эстес в спину. Слишком обречённо.       Плечо Эстеса горит там, где лежали чужие пальцы. Губы покалывает — от холода или от поцелуя, он не хочет разбираться. Мысли лезут в голову тяжёлые, липкие, как та самая тишина в студии. И он знает, что сегодня не уснёт. Потому что внутри теперь пусто и полно одновременно — как в комнате, из которой вынесли всю мебель, но оставили запах. Чужой. Горький. Никотиновый.

Фредринов.