три одуванчика посмертным венком

Вдох - ноздри щекотнула сладкая, липкая цветочная пыльца. Выдох - два десятка почти_фей, практически_ангелов, маленьких пушистых звёзд отправилась в полёт. Сынмин мечтательно улыбнулся, щурясь в небо, пронзительное, как взгляд учителя, который сегодня спрашивал у него домашку. Варёный мозг - так сегодня назвали Кима на уроке. Ещё - пустые глаза. Ещё - полное отсутствие стремлений и амбиций. Последнее он даже записал прямо на полях тетради - вырвет дома полосу, обрамлённую красной линией, прикрепит на стену дюжиной кнопок с яркими шляпками. С детства любимая книга - “Алиса в Стране Чудес”, Сынмин был бы не Алисой, а Чеширским Котом, хотя, нет, лучше уж Шляпником, нетривиальным, путанным героем, кто понял бы его мотивацию, тот понял бы всю жизнь с момента Большого взрыва. Одиночество давило только первые лет пять, пожалуй, потом отошло на задний план, стало привычным фоном, как закадровый смех в старых ситкомах, которые Минни засматривал до дыр не только в зимние холода. Типичный набор одинокого лузера-гика: гигабайты ситкомов на компьютере; терабайты аниме; в плеере по плейлисту на каждый день недели, на каждый сезон, на каждый оттенок настроения; плакаты и карточки, фигурки и лимитированные выпуски комиксов. Что ещё делать, когда новые родители решили заменить внимание щедрыми карманными? Единственное, что отличало Сынмина от тысяч и тысяч тех, анамнез которых начинался со слова “хикикомори” - он исправно ходил в школу. Каждый божий день вставал в шесть утра, улыбался лицам с плакатов, собирался, завтракал под ниочёмный трёп за столом, надевал пыльные кеды, - ботинки, если снежило, - и шёл. — Смотри, снова Киму сегодня влетело, — голоса со спины было сложно игнорировать, но Сынмин справлялся. Хотя, да, стоило бы донести наушники до мастерской, потому что без музыки любить этот мир становилось сложнее день ото дня. — Почему его ещё не выгнали, если он такой… — Тш-ш-ш, он услышит! Ты знаешь, кто его усыновил? Тебе нужны проблемы? — Эй, Ким. Если голоса игнорировать было сложно, то тычки в спину - и вовсе сверх всех сил. Но Сынмин старался. Стиснул кончиками пальцев тонкий стебель одуванчика. — Ким. Ким. Ким. Ким. Сын. Мин. Ким. Мин. По тычку на каждый слог. Стебель хрустнул, окрашивая пальцы белым, горьким соком. Если игнорировать, то отстанут, Сынмин знал это. Знал - и обожал в людях эту черту. Обожал, когда можно просто молчать. Смотреть. Наблюдать. Психотерапевт пожимал плечами - с ним Минни разговаривал спокойно и взвешенно, никакой стрессовой потери голоса, никакого посттравматического стрессового расстройство. На взгляд Кима этот диагноз хрустел на зубах, как хрустит грильяж из орехов и воздушного риса: громко, клейко, с явным усилием. — Ну не будь ты букой, а, я же слышал, как ты поёшь! Киму показалось: в его позвоночник вонзили горящий меч. Почудилось: голову проткнули десятком раскалённых спиц. Привиделось: по горлу поползли тысячи маленьких колючих муравьев, вверх - к мозгу, вниз, по трахее - к лёгким. Это был его секрет. Та тайна, на устах с которой рождаются, с ней же и умирают, никому не раскрывая. — Кто ты? — так тихо, что за шумом, с которым облака ползли по небу, почти и не слышно было. — Джисон. Хан. Хани. Белка. Квокка, — смешной мальчишка с пухлыми щеками тараторил быстро, но зачем-то и сам приглушил голос, заговорщически озирался по сторонам. — А ты чего один тут сидишь? Ты ел? Сынмин не успевал отвечать. Даже осознавать не успевал, чего уж там. С ним редко заговаривали - особое выражение лица, надо думать, отпугивало всех желающих. Ким говорить не хотел. Да и не о чем, если честно. Никто не видел мир так, как он. Никто не чувствовал так, как он. Никто не собирался принимать его в ряды полноценных людей. Молчать, пожалуй, будет всё ещё лучшим решением. Замолчать. Отвернуться. Вон то облако похоже на дракона, завитого крупными кольцами. А это… — Это облако на белку похоже, смотри! — его восторженно подёргали за рукав, чуть не проткнули пальцем небо, ухо обожгло горячее, быстрое дыхание. — И на меня похоже, правда? Сынмин не удержался: смерил строгим взглядом облако и обладателя пулемёта вместо речевого аппарата; пронзил взглядом облако, которое почти сразу начало скукоживаться и распадаться; сдавил ладонями чужие мягкие щёки, повертел так да эдак. Покачал головой, медленно и торжественно, поджал губы. — Ду-у-умаешь? — лицо Хана стало таким удручённым, что Сынмин вздохнул и снова покачал головой. — А вот я - думаю! Думаю, что милее этого облака. И круче. И улётнее. — Джисони, отстань от человека, — человек подошёл почти незаметно, Ким вздрогнул и поспешно отвернулся, пряча кончики пальцев в россыпи одуванчиков и травинок. — Видишь же, с тобой общаться не настроены. — Ай, Хо, отпусти, ну бо-о-о-ольно же, я же не маленький, чтобы за ухо тянуть! — А ты по-другому не понимаешь, я что, виноват?! Возня за спиной продолжается долго. Сынмин горбится, старается не смотреть. Если игнорировать, то отстают - выгравировано где-то на подкорке. Одуванчики лучше. И облака. Они молчат для всех и поют для Сынмина. — Блин! — восклицание получилось таким громким, что Ким сам испугался, зажал себе рот ладонями, хотя сам уже распластан по земле, а на спине озорным клубком копошились Джисон и ещё какой-то человек. — Прости-прости, ты не ушибся? — Хан шумный, радостный, он похож для Сынмина на яркий детский мяч, который достаточно просто отпустить с высоты на пол - и тот будет прыгать до последнего вздоха Вселенной. — Белка, да угомонись ты уже наконец! — голос незнакомца приятный и бархатистый, Ким почти что шевелит ушами, чтобы улавливать ещё больше, но его подхватывают за плечи и помогают сесть. — В порядке? Как-то раз Сынмин ударился лбом о качелю. Точнее, это качеля коварно на него напала, отправила в полёт на пару метров. Тогда он потерял треть всех молочных зубов и полгода шепелявил, зато отменно свистел каждой из лунок так, что завидовал даже Чонсок из восьмого дома. Но из того случая Ким запомнил только россыпь звёзд, которая ещё пару дней возникала на куполе век, стоило лишь закрыть глаза. Кажется, сейчас его снова ударило качелей. Или даже так: злобная банда качелей вероломно избила его. Иначе как объяснить то, что россыпь мерцающих звёзд видна среди бела дня, да ещё и не на небе, а в глазах напротив? Смог моргнуть. Смог вдохнуть. Смог покивать. А выдохнуть всё никак не получалось, даже когда в спину прилетело острое колено. Хана снова сцапали за ухо, снова наворчали, а Сынмин сидел - и скользил по космическому киселю между звёзд. — Нет, ну ты видел? Видел?! — возмущению Джисона не было предела, он дул щёки и щурил глаза, как самая настоящая… белка, да. — Вот этот тиран и деспот - Минхо. — Ли Минхо, ты, кусок невоспитанной протоплазмы! — Гордость, значит, нашей школы: три олимпиады по астрологии… — …астрономии… — …за этот семестр, две - по алгебре! — По матанализу. Ким успевал моргать. Вместо кивков. Значит, это - метеор Джисон. А это - туманность Минхо. Туманность опасная, включающая в себя чёрную дыру, чей горизонт событий влёк к себе Сынмина, как малое небесное тело. Он ощущал себя то ли заблудившейся кометой, поджимающей хвост, то ли давно потерянным спутником, нашедшим чужую орбиту и теперь стремительно падающим куда-то к истокам сингулярности. — Нам вообще поручили за тобой присматривать, чтобы ты все домашки принёс. От спутника отвалились все ступени, генераторы и двигатели. Комета распалась на горсть звёздной пыли и литр небесных слёз. Одуванчик съёжился под пламенем бензиновой зажигалки. — Учитель Пак переживает, что ты будешь единственным, кто не перейдёт в следующий класс. Как будто Кима это волновало. Не перейти в следующий класс, до конца жизни просто каждый день ходить в школу - не самый плохой вариант, на его взгляд-то. Всё знакомо и понятно, всё известно. — Эй, — Сынмин поднял голову и в глазах снова отразился чужой звездопад. — Ты слышишь? Понимаешь, что Хан говорит? — Минхо сидел на корточках рядом, улыбался как-то очень по-кошачьи, казалось, вот-вот - и омуты зрачков станут острыми щёлочками. — Мы с тобой позанимаемся. Джисона назначили с тобой учиться, а меня - следить за вами обоими. Какие предметы тебе нравятся? А какие не даются? С чем помочь-то? С каждым следующим вопросом Сынмин всё крепче сжимал губы в полосу, словно бы пытаясь таким образом не дать буквам вывалиться на газон лужайки беспорядочной кучей букашек и стрекоз. А что будут стрекозы - он уверен, брекеты вернули долю шепелявости, его “с” звучала, как “з”, а “з” - как крылья стрекозы. У него не было хрустящего ПТСР, зато было упрямое нежелание говорить с людьми. Почему? Психотерапевт не понял, а дядя с тётей, усыновившие его после гибели родителей, не особо рвались разбираться. Ребёнок здоров? Вполне. Проблем не доставляет. Ничего не требует. Послушно покупает всё, что хочет, как и велят, выдавая щедрые карманные. В школу даже ходит. Зачем-то. — Ты вообще говоришь или нет? — туманный кот махнул тонким запястьем перед лицом Сынмина. — Джисон, он немой, что ли? — Не-а, — Хан сдавал чужие тайны легко, даже не замечая этого, тем более - не зная, что это были тайны. — Зуб даю: слышал, как он… Сынмин подскочил упруго, легко, словно бы сама земля его поставила на ноги, отряхнула и подтолкнула вперёд. Одуванчиково-горькая ладонь вжалась в болтливый беличий рот, Ким взглядом передал слишком говорливому Джисону все обещания дальнейшей незавидной судьбы. Джисон внял. Сжал губы до исчезающе малой величины. Перекрестился левой рукой, правой, двумя сразу, дескать, клянусь молчал. — Ты слышал - что? — терпеливости в Минхо было куда меньше, чем глубины, Сынмин сразу запомнил это, как запоминают дату своего Дня Рождения, время смерти и самый первый сон. — Слышал, что он может говорить, — даже не покраснел, и нос не вырос. Что за птица этот Хан Джисон? — Ладно, Хо, давай по домам? Завтра уже всё порешаем, встретимся перед уроками. На нашем месте. — А этот? Сынмину стало немного, с ноготь, обидно. “Этот”. Может, у Минхо плохая память на имена? Вряд ли. Или обиделся за молчание? Тут уже Ким ничего не сможет поделать, в молчании его жизнь, спасение, смысл. Как музыка теряет себя без пауз, так и Сынмин потерял бы себя без молчания между подходами к… — Этого я с собой возьму, он же наш, видишь? — маленькие, но сильные ладони Джисона повернули голову Кима к Минхо и Минни, как марионетка в руках опытного мастера, дважды кивнул. — Всё, до завтра, а с Сынмином нам по пути. Точно ли по пути? Ким не так давно жил в этом районе, чтобы знать все дороги, кварталы и содержимое почтовых ящиков каждого дома. Жизнь в частном секторе сама по себе была в новинку, после квартиры просторы пугали, но вместе с тем и подталкивали выбираться из комнаты, исследовать всё, зарывать свои клады, находить чужие тайники, обзаводиться друзьями из числа окрестных деревьев. Вот только Сынмин сдерживал себя, ограничивал кругозор стенами, плакатами, печатным текстом, музыкой. Кстати, да, стоило бы всё же дойти до мастерской и починить чёртовы наушники… — Ну, чего застыл? — в Джисоне, казалось, сосредоточены не менее пятисот беличьих сил: пока Ким стоял и думал, новый знакомый успел несколько раз обойти его по кругу, поднять рюкзак, всучить в руку Сынмину, потянуть его за рукав и ещё потормошить. — Ногами-то ты шевелить умеешь? Мину оставалось только вздохнуть, кивнуть, забросить рюкзак на плечо и постараться догнать Хана, успевшего уже рвануть вперёд. Вот, казалось бы, Сынмин выше, и ноги у него длиннее, а всё равно безнадёжно отстал, но не окрикивал, а просто упрямо шёл вперёд, пыхтя и сопя, упрямо морща переносицу. А вокруг пел, цвёл, звенел апрель. Пёстрый мотылёк скользнул крылом по щеке Кима и тот сбился с шага, удивлённый этим актом доверия от крохотного создания. Резко повернулся, замер, провожая взглядом эту каплю ожившего мазка масляной кистью, провёл по щеке кончиками пальцев, уставился на следы пыльцы, оставшиеся после животворящей пощёчины крылом мотылька. — Что? Что случилось? — Хан, по всей видимости, решил, что Ким потерялся, так что вернулся и теперь упруго, как баскетбольный мяч, нетерпеливо подпрыгивал рядом. — Тебя кто-то укусил? Нет? Обидел? Снова мимо? Подвернул ногу? Вспомнил, что что-то забыл? — Бабочка, — почти беззвучно отрезал Сынмин, остро резанул зрачками по лицу нового знакомого и первым пошёл вперёд. Ещё два квартала - и его дом. Совсем ещё непривычный, хотя пределов города Ким ни разу не покидал. Не совсем уютный, хотя комната, принадлежащая Сынмину, занимала весь мансардный этаж. У него даже была своя ванная комната! И знакомые лица на настенных плакатах. И фигурки персонажей, которых он знал лучше, чем собственных одноклассников. — Так, а ты поёшь, да? — догнав, Хан не шёл плечом к плечу, а забежал на пару шагов вперёд, повернулся к Минни лицом и спиной к дороге, закинул руки за голову и улыбался так, что этим солнцем, которое прятал во рту, слепил, как дальним светом фар. — И это секрет? А почему? Сынмину всё ещё не хотелось говорить. Даже с этим не в меру энергичным мальчишкой. Дойдя до, кажется, правильного дома, Ким остановился и помахал Джисону рукой в знак прощания. Почему-то Хан не пошёл себе дальше, а рассмеялся, зашёл Сынмину за спину и легонько подтолкнул вперёд. — Дубина, ты что, совсем звёздный? Это не твой дом, а мой! Твой - вот, — две придомовые дорожки спустя Ким понял, почему Джисон его знал. И почему знал, где он живёт. И почему слышал, как поёт. — Вот теперь, да, маши мне рукой, ага, и дай свой номер телефона. Ну, пожалуйста? Нам ведь и правда велели за тобой присмотреть, чтобы ты домашки сдал. Иначе мне придётся лазить к тебе в окно, предупреждаю! А что ещё оставалось? Сынмин с очередным вздохом взял телефон из рук гиперактивной Квокки, вбил цифры своего номер, демонстративно отправил вызов, ткнул пальцев в собственный карман, заигравший стандартную мелодию, и направился к двери своего дома. — А мне нравится, какой ты вежливый! — крикнул ему вслед Хан, умудряясь одновременно подписывать новый контакт в телефоне, вытряхивать попавший в ботинок камешек, поправлять чуть перекосившийся почтовый ящик и махать Сынмину рукой. — Рад знакомству, Сынмини, до завтра! — Минни, это что, твой друг?! Промчался почти стрелой по просторной прихожей, сбросив ботинки так, что они упали неуправляемыми снарядами. Выбил дробь пятками по ступеням лестницы. Шторы на окне зашелестели крыльями тысяч стрекоз, отодвигаясь, чтобы Ким смог проследить за тем, куда пойдёт Хан. Тот же, - как чувствовал! - обернулся, ещё раз помахал Сынмину рукой, снова ослепил дальним светом своей улыбки и действительно нырнул в полукруглую боковую дверь дома через один. Сынмин ещё несколько минут постоял у окна, скорее для того, чтобы дать себе возможность привыкнуть к прибытию домой, чем для слежки за Джисоном. День, который с самого утра не должен был отличаться от череды точно таких же, предоставил Киму веские доказательства того, что всё в жизни подчиняется стабильности. И правилам. И хоть какому-то расчету. Странно, но ему скорее нравилось, чем нет. Ужин, как всегда, был точной копией вчерашнего. И позавчерашнего. И того, который был на прошлой неделе. Сынмин забрал две коробочки китайской еды на вынос с собой в комнату - есть он предпочитал в одиночестве, да и бесконечные обсуждения каких-то проблем бизнеса, который вели дядя с тётей, отнюдь не способствовали хорошему пищеварению, а количество терминов и хреново замаскированных ругательств и вовсе приводили к отсутствию аппетита. — Итак, сегодня мы научимся мастерить скворечники… — бодро зажурчал голос из очередного обучающего видео. Ким смотрел их тоннами, жадно впитывал новую информацию, чувствовал, как чешутся руки, - они с отцом вечно что-то мастерили, когда отец бывал дома, что случалось, увы, крайне редко, - но ничего так и не сделал с тех пор, как переехал сюда. Не хотелось. Не моглось. В голове слишком свежи были воспоминания, и казалось, что пока Сынмин не сделал в одиночку что-то, что делал вместе с родителями, то и родители ещё живы, здоровы, просто куда-то уехали, но обязательно скоро вернутся. От слишком жирных китайских блюд быстро потянуло в сон, но назло себе и ослабевшему после больниц организму Мин направился в душ. Сперва постоял под горячей водой, пока кожа не распарилась, а стекло не запотело до почти что белого цвета. Затем, ударив ребром ладони по вентилю, едва не задохнулся собственным вдохом - холодная вода пустила по коже мурашки, под кожей - разряды тока, а по извилинам мозга тут же заструились сотни идей, всколыхнутые затрепетавшим от смены температур сердцем. Десять минут и восемнадцать куплетов спустя открылся блокнот на столе. Самый простой, обычная общая тетрадь с пружинным переплётом, хотя предлагали купить покруче, с возможностью сменных блоков, но Сынмину нравятся именно такие тетради. Влажная ладонь оставила на чистом листе два потемневших пятна - покрупнее и поизящнее. Ким тут же чпокнул колпачком ручки и подарил потемневшим, пошедшим волнами пятнам глаза, брови, рты, носы и уши, и главное - выражения лиц. Пятно покрупнее обзавелось круглыми глазками, носом-кнопкой, копной явно непослушных волос и дугами, обозначающими надутые щёки. К пятну поизящнее Сынмин пририсовал аккуратную причёску, кошачью улыбку, чуть прищуренные глаза и маленькую чёрточку, обозначающую ямочку на одной щеке. Джисон и Минхо. Кто они? То есть, понятно, что школьники. Минхо, судя по всему, выпускник. Джисон - ровесник. Почему им поручили присмотреть за ним, Сынмином? Почему они согласились? Почему вели себя так, словно не о Киме в последние недели шепталась вся школа? Слишком много вопросов, а в голове - вакуум, заполненный звёздчатым анисом, запахами мяты и первой, смутной ещё влюблённости, кошачьей улыбкой. Сделать бы что с собой, со своим глупым сердцем. Слишком уж многое оно любит: грозы и солнце, дожди и снегопад, ночь и день, и раннее утро, когда небо начинает неуловимо светлеть, а потом раз - и уже трепетно-абрикосовое с сусальным золотом по кромке облаков; когда можно долго стоять под душем и не переживать, что кто-то будет гнать наружу; когда фиалка на окне начинает цвести и ловит мелкие капли воды на замшевые свои лепестки; Ли Минхо. Можно было бы перечислять ещё долго, потому что не любит Сынмин только говорить, недоваренные креветки и вчерашние ссоры послевкусием на корне языка. Но факт - Ли Минхо встал у него в один ряд с грозами, зелёными розами и имбирным печеньем, которое только-только достали из духовки. Ким принялся водить ручкой по бумаге, рисовать закорючки букв, не особо-то связанных в слова, но дневник-то его, так что и понятно должно быть только ему одному. Каждое написанное слово распускало одну из нитей, что тугой шнуровкой оплели его грудь, горло, сплелись на языке кельтским охранным узлом. Он не говорил, но думал, мыслил, внутри своей головы слышал всё, что мог бы сказать, только не людям, конечно, но страницы дневника - это совсем другое дело.

Знаешь, а я сегодня нашёл космос. Целый бескрайний космос, спрятанный в глазах одного человека. Его зовут Ли Минхо, он улыбается, как Чеширский Кот. Его зовут Ли Минхо, и у него потрясающе мягкий голос, как мурлыкание. Его зовут Ли Минхо и, кажется, я забыл своё сердце в кармане его рубашки. Не смог заговорить с ним. Жалею, но постарался сказать всё, ветром и пухом одуванчиков, и движением облаков, и собственным дыханием. Он, конечно, не понял.

Сынмин писал, писал, со вздохом раскручивал ручку, в которую из раза в раз вдавливался столбик пасты, вытягивал его обратно, подкладывал ещё ваты. В дверь постучались. Тётя зашла, что-то сказала, - Ким не вслушивался, только благодарно кивнул, когда на стол рядом опустилось блюдце с увесистым куском пирога, - потрепала его по волосам и вышла, закрыв за собой дверь. Привыкла, что он не говорит. Даже вопрос про друга не повторила, хотя Сынмин успел подумать о том, как сложно будет что-то объяснить, не прибегая ко словам. От пирога всё ещё шёл пар, ароматный и предупреждающе обжигающий, так что он снова склонился над дневников. Складывал свои сегодняшние переживания в специальный обменный аппарат, выдающий буквы, буквы шли в следующий, составляющий их в слова, а слова - и предложения, сквозящие Сынмином и сквозняком, нашедшимся в его душе. Стук. И ещё. И ещё один. Целый град тихих стуков. Ким оторвал глаза от страниц, покрывающихся символами, посмотрел на время - почти полночь, надо бы, наверное, закругляться и спать, вон, даже слышится разное странное. Или не слышится, а на самом деле? Оконная створка вкусно пахла влагой, древесной стружкой и масляными красками, которые Ким на неё пролил вчера. И скрип у неё тоже получился вкусный, наполненный обертонами, словно говорящий что-то своё. Сынмин двинул створку ещё разок, но тщетно - все по-настоящему стоящие вещи редко повторяются в точности. — Эй! — снизу помигали фонариком, улыбнулись, подмигнули обоими глазами по очереди, надули беличьи щёки. — Не спишь? Глупый вопрос. Потому что задан тому, кто открыл окно, поэтому явно не спал. Потому что задан тому, кто не разговаривает. Хотя, кажется, ответа Джисону и не требовалось. — Сделай шаг вправо, не больше метра, и подставь ладони! — шёпот неугомонного был громче иных криков. Наверное, поэтому Сынмин и послушался, а не закрыл окно, отрезая от своего устоявшегося, пресного мира этот кусок бесноватой кометы. Сделал шаг. Подставил ладони, не успевая даже задуматься - а что, собственно, ему нужно ловить? Ответ лёг на испачканные чернилами пальцы краем истрёпанной верёвки, к которой был привязан небольшой камешек. Ким, как под гипнозом, обвязал верёвку вокруг ножки своей крепкой кровати, прислушался к сосредоточенному пыхтению за окном, а потом в окне вдруг выросла лохматая голова, улыбка на которой не пролезала в ширину створок, так что Хан залез в комнату боком, чтобы ненароком не поцарапать стену уголком этой своей улыбки. — Ну, как? — словно бы они уже давно дружили и Джисон знал о каком-то деле Сынмина. — За меня тебя не ругали? Нет?! Хорошо, а то многие в районе не любят меня. Понятия не имею, почему, я же душка! Ким молчал, кивал, качал головой и пытался уловить хотя бы краем глаза движения своего незваного гостя. Белка, сотканная из мерцания звёзд, хохота весенней листвы и того насыщенно-алого, который бывает при ветреных закатах, успела обследовать всю небольшую комнату. Только дневник, за который Ким опасался, обошла эта участь быть обнюханным Хан Джисоном. — Споёшь? — без каких-либо предисловий заявил он и с хозяйским видом плюхнулся на край кровати Сынмина, поджав под себя одну ногу. Когда только успел ботинки скинуть?! Сынмин тупо уставился на вызывающе голые пальцы Джисона. Между безымянным и мизинцем застрял одуванчик, такой же жёлтый, как леденец, который Хан ему протянул, как солнце, на которое был похож. Ким почему-то взял леденец. Положил на стол. Зажмурился, ловя лучи ночного солнца. И потянулся к старенькому магнитофону. В него зверским образом был вставлен разъём для карты памяти, зверским - потому что магнитофон вообще был кассетным, пусть и из числа современных моделей. Наверное, искренней непосредственности, приправленной такой дозой записного дружелюбия, противопоставить попросту нечего. Был бы наглым, можно было бы вышвырнуть вон. Но Сынмин просто нажал кнопку на магнитофоне. Его всё равно не было слышну внизу, где обитали тётя с дядей, он проверял. Во всяком случае, не громче, чем бормотание соседского телевизора через бетонное перекрытие квартиры. Поэтому запел. Тихо поначалу, срываясь на высоких в тишину, но блеск глаз напротив, но приоткрытый беличий рот, но восторг Джисона, ластящийся к Сынмину, как пенные языки волн на пляже, вынудили смелеть. Смелеть и дерзать, решаться. Петь он любит больше, чем говорить. Хотя никогда не пел людям. Только стенам и ластикам в форме животных, только россыпи плюшевых собачек и лоскутным кустарным подушкам, только тапочкам-щенятам и фиолетовой расчёске. Трек закончился, остались только ритмичные биты - ох, нет, это просто пульс Сынмина. Ему нервно, немножко страшно и очень, очень, приятно-щекотно волнительно, потому что перед кем-то он пел впервые. Запоздало пришла небольшая горечь - вот бы вместо Хана тут сидел Минхо, вот бы через зрачки Ли на него, Сынмина, лилось дыхание космоса и туманы чужих миров. Но Минхо тут не было. Был только Джисон, молчащий до того громко, что Мину захотелось зажать себе уши ладонями, вместо этого лишь медленно положил палец на кнопку магнитофона и остановил воспроизведение. Ждал чего угодно, любой реакции по шкале от “ну и отстой” до “круче тебя только Меркьюри”. Вместо этого: — Идём! Джисон был порывистым, импульсивным, Ким попросту не поспевал за его ходом мысли… или мыслей? Только рванулся в обратную сторону, когда мальчишка потянул его за собой к окну. Качнул головой, глядя на надувающиеся в нарастающей обиде щёки, - как рыбка-ёж! - и ткнул пальцем в свои тапочки. — А-а-а-а, ну ладно, — Хан милостиво кивнул и принялся маяться у подоконника, помахивая своими кроссовками. Сынмин сбросил с узких ступней тапочки. Щенята грустно свесили уши около кровати. Вся его обувь была внизу, а там мимо тёти и дяди незамеченным не проскользнуть, вряд ли они будут рады его столь поздней отлучке. Но и в шкафу здесь, в комнате, лежало кое-что, что, как Сынмин думал, он никогда больше не станет надевать. Запылившиеся кеды, царапины на раскрашенных светлых носках, одуванчики и акриловые птицы на шершавой тёмной ткани. — Кайф, крутые кеды! — одобрив обувь нового друга, Джисон снова потянул его за собой. Наверное, пора прощаться с жизнью? Или эта верёвка, по которой Джисон сюда забрался, могла выдержать кого-то, кто тяжелее этой инопланетной белки? Узлы проскальзывали во вспотевших ладонях, но Ким спускался уверенно, хотя и прокусил до крови внутреннюю сторону щеки. Зачем он вообще пошёл? Наверное, потому, что для споров нужно говорить. Хан же не отстал бы. А говорить с ним Сынмин не был готов. К тому же… Может, он приведёт их обоих прямиком к Минхо? Сынмин хотел бы его увидеть. В домашней обстановке. Может, там он ещё более уютный? Хотя это казалось невозможным - рядом с ним Киму было тепло-тепло, и очень уютно, правда, как в открытом космосе может быть уютно? Большой вопрос. Ответов ждать не стоило - как только земля сладко пощекотала нос запахами скошенного газона, влажных цветов и гнильцы прошлогодних листьев, Джисон тут же потянул Сынмина за руку куда-то в складки чернильного пледа ночи. Фонари рыжели сказочными грибами. Окна домов кое-где подмигивали сменяющими друг друга кадрами включенных телевизоров. — Давай за мной, только не шуми, — шепнул Хан на ухо, обдавая ароматом мёда, шоколада и малины. Скрипнула входная дверь чужого дома. Сынмин зачем-то даже пригнулся. Не понимал, что происходит, куда они пришли, но послушно вёл себя тихо, даже по лестнице вслед за мальчишкой шёл тихо, ступая, кажется, на сантиметр выше ступенек, чтобы точно не скрипеть. В этом доме было громко: из гостиной орал телевизор, его перекрикивали глухим, прокуренным басом, из кухни вёл свой диалог другой телевизор, саундтреку какой-то мыльной оперы подпевал надтреснутый женский голос, прерываемый шумом воды и звоном посуды. — Чего застыл? Дуй за мной! — Джисон, тенью по-прежнему напоминающий белку инопланетной породы, уже нетерпеливо нарезал круги на самом верху лестницы, а Ким, оказалось, застрял посередине пролёта, завороженно вслушиваясь в звуки чужого дома. Не помнит даже: бывал ли он когда-нибудь в гостях? Нет, кажется, ни разу. Он много болел в детстве, когда дети как раз заводят первых друзей, учат правила первых игр, набивают первые шишки. В больницах со сверстниками не везло, да и бывал он там нечасто. Да и в школе не вышло ни с кем особо сдружиться, разве что с парнишкой на год младше, кажется, он был вундеркиндом, потому что учился в одном классе с Сынмином, но сразу после окончания младшей школы его родители переехали, конечно же, вместе с ним. В общем, ни к кому в гости Ким не ходил. Ни разу. И к себе не водил, потому что некого. И вот, первый поход в гости - и сразу такая удача, в смысле, дом Джисона. И его комната, в которую Сынмина почти что затолкнули, потому что он снова завис - засмотрелся на картины, висящие в коридоре. Кажется, не покупные, а вручную нарисованные, судя по не самым выверенным мазкам. Но рассмотреть не удалось, потому что кто-то когда-то встроил в Хана небольшой, но мощный моторчик, поэтому этой космической белке не сидится на месте. Сынмину многое хотелось бы сказать этому непоседливому, но вместо выразительного сеанса гневной мимики Мин распахнул рот, проваливаясь взглядом в трясину окружающего хаоса. Хаоса, творящегося в комнате Джисона. Они точно в доме, да. На втором этаже типового дома типовой благоустроенной улицы. И вместе с тем - в тенистом лесу. И на ярко освещённой сцене. И на берегу моря. И на заснеженной вершине самой высокой в мире горы, чем пик достигает звёзд, космоса, такого густого, что, казалось, можно зачерпнуть его кружкой, как некий вкусный кисель. Сынмин уверен, что на вкус - спелая слива, черника и анис. Но попробовать не решился. — Что, нравится? — Хан открыто самодовольно улыбнулся и ткнул себя пальцев в кончик носа. — Я сам тут всё устроил! Ну, практически сам, но это не важно, идеи-то мои. Да уж, подумал Мин, в отменных идеях этому парню, кажется, не было равных. Пол покрыт лоскутами ковров: изумрудного, как трава в глубине волшебного леса, чёрного, как дорогое покрытие сцены, песочного, как тёплый пляж, снежно-белого, как ледяная шапка горы. От каждого лоскута, примыкающего ко стене, вверх тянулись рисунки: кусочки леса, побережья, скалистых вершин, софитов, бьющих по глазам так достоверно, что Сынмин зажмурился и помассировал веки костяшками кулаков. Ему не хватало воздуха и, в то же время, от переизбытка кислорода кружилась голова. Потолок, окрашенный в насыщенные цвета, взятые с фотографий НАСА, был густо усеян звёздами и планетами, и Ким готов был поклясться, что созвездия, проложенные по бархатистой краске между свисающими газовыми тряпочками, были точнее, чем в любом небесном атласе. — А, это Минхо рисовал, — сказал Хан небрежно, а Сынмин тяжело осел на снежный треугольник ковра, пытаясь не выпускать наружу тот ворох крылатых грёз, что тотчас зашевелились в животе при упоминании космического кота Минхо. — Он частенько ко мне заходит. Подниматься Сынмин не спешил, доверяя сейчас своей заднице больше, чем внезапно ослабевшим, похожим на два столба желе со вкусом личи, ногам. Смотрел. Гладил ладонью снежный лоскут, ворс на котором вблизи оказался умильно кудрявым. Нюхал. Здесь пахло, как во сне и, наверное, как в космосе, если бы в нём можно было почувствовать запахи: горький шоколад, лавандовое мыло, недавно тлеющее дерево, влажный мох, острые нотки мяты, пряный подтон канифоли для пайки. Мин знал Джисона всего день, но сейчас, находясь в его комнате, осязая, наблюдая и вдыхая, словно бы мог посмотреть на мир его глазами. Глазами инопланетной гиперактивной белки, которая не может сидеть без дела, ощущает всё совсем иначе - гораздо ярче, насыщеннее, словно настойка “saturation” выкручена на максимум во всём, включая, естественно, эмоции. Сейчас Хан уже не стоял около стены, наблюдая за потерявшим опору Сынмином, а возился около стола, на котором было нагромождено столько хлама, что казалась чудом устойчивость этого всего сооружения. Что-то заискрило, зашипело, в нос ударили покалывающие, терпкие запахи раскалённого металла - Джисон что-то быстро паял, не торопя Кима с необходимостью прийти в себя и эволюционировать обратно в человека прямоходящего. Следовало быть благодарным такому его подходу и попытаться прийти в себя самостоятельно. Сначала пошевелить пальцами ног. Затем - пересесть на колени. И медленно, держась то за стенку, то за край тумбочки, привести себя в вертикальное положение. Фух… Сынмин даже громко выдохнул, как только выпрямился и снова осмотрел комнату с высоты своего немаленького роста. — Нет, ну какая же ты всё-таки каланча! — Хан то ли мысли умел читать, то ли просто чувствовал на интуитивном уровне что-то эдакое, но в его голосе точно не было издёвки. — Если бы ещё не молчал - цены б тебе не было, отвечаю! Вещь, которую Джисон паял, на поверку оказалась какой-то странной штукой смутного назначения, Хан перебрасывал её из руки в руку, явно пытаясь немного остудить, но уже кивал головой на дверь, призывая Сынмина идти следом. Хотя Ким, конечно, с куда большим удовольствием остался бы тут, просто чтобы переварить обилие впечатлений этого дня, но всё равно пошёл за новым другом, по всей видимости. На ходу гадал: куда именно они идут? В сериалах, аниме и прочих мангах люди в гостях бывали на кухне, могли идти в гостиную, чтобы поиграть на приставке. Но Хан же странный, - впрочем, как и Сынмин, просто странности у него в другую сторону повёрнуты, - поэтому мог и просто вести к выходу, дескать, комнату показал - всё, можно прощаться. Реальность, как ей и полагается, оказалась ещё причудливее, чем сотни догадок в голове: Хан постучался в дверь. Дверь находилась на потолке, была на треть меньше обычных дверей, а ещё была раскрашена всевозможными фантастическими чудищами и фантасмагорическими созданиями. И пока Минни пытался понять, стоит ли сейчас поступиться своими привычками, чтобы выговорить вслух предложение вызвать звонком добрых дяденек в белых халатах, дверь открылась. Внутрь. Видимо, внутрь чердака. — Ты заколебал, Хан, я же говорил, что хочу режим наладить, ладно, залезай, — голос, донёсшийся из темноты дверного проёма, - на потолке, чёрт возьми! - звучал вполне человечески, но Сынмин всё равно на всякий случай оцепенел и испугался. Хотя бы из вежливости. Будь он чердачным монстром, ему было бы приятно, чтобы его боялся хоть кто-то, раз уж Джисона таким не пронять. — Это кто с тобой, а? Эй! Пацан! Привет! — Прости, что поздно, но я принёс штуку, а это Сынмин, он не говорит, он из моего класса, у него дома есть магнитофон, прикинь, кассетный, а к нему прикручен слот для карт, прикинь, Сынмин-щи, прошу вас залезать! — всё это Джисон выговорил на одном дыхании, пока сверху разворачивалась верёвочная лестница, которая чуть не стукнула одной из перекладин Кима по голове. Всё страньше и страньше. Но Мин, разумеется, всё равно полез. Потому что если тут живут не психи, а просто творческие личности, то ничего плохого не случится. А если всё же психи, то за отказ они точно могут нос откусить. Или связать и до конца жизни кормить манной кашей с комочками. Чердак оказался обитаемым. То есть, совсем: кровать со вторым ярусом, вместо первого было оборудовано рабочее место; миниатюрная кухонька, роль плиты на которой исполняла огромная мультиварка; шкафы, тумбочки, кресла-мешки и обычные, но старые и потому жутко уютные, огромный угловой диван, заваленный журналами, книгами и, - о боги, держите Сынмина семеро! - обрывками каких-то нотных записей. Чердачный монстр же оказался не слишком высоким, атлетически сложенным парнем. Кудрявым, но явно от влажности, а не от стремления быть кудрявым. Нос казался великоватым для его лица, но чем дольше Ким смотрел, тем больше понимал, что только такой нос и может тут быть. Завитки татуировки, уходящие под короткий рукав вручную обрезанной кофты. Въевшиеся запахи лимона, мёда и имбиря. Куча какого-то оборудования. Как джунгли, но вместо лиан - разномастные шнуры, а вместо баобабов - колонки, микшерские пульты, прислоненные ко стенам миди-клавиатуры. — Чан, это Сынмин, он молчит, Сынмин, это Чан, он кенгуру и снимает у нас чердак уже… три года? — Четыре, дубина ты, как ты вообще математику в школе сдаёшь? — На вдохновении и удаче! — Джисон гордо задрал нос и быстро кинул в сторону вышеупомянутого Чана странную спаянную штуку. — О-о-о, отлично, считаешь ты, конечно, дерьмово, зато паяешь, как боженька! — Чан в эту штуку вцепился обеими руками, чуть ли не обнюхал её и, будто бы забыв про гостей своего чердака, принялся к чему-то приделывать. — Отвернись! — Хан поспешно дёрнул Сынмина за рукав, потому что в руках “кенгуру” оказался сварочный аппарат. Стены чердака засверкали, вспышки вырывали из густого полумрака, разбавленного леденцовым светом ламп, куски какой-то наскальной живописи. — Это он рождественскую ёлку делает. Свою собственную. Такой ни у кого нет. Сынмин молча думал, пялясь в тёмный угол, все те минуты, в течение которых Чан занимался сваркой. В голове его было и пусто, и густо одновременно, мысли паниковали, носились по всей площади внутреннего пространства, но во что-либо связное не преобразовывались. Ощущение абсурда постепенно становилось привычным. Мама называла такое смешным словосочетанием “когнитивный диссонанс”, папа же в подобных случаях употреблял ёмкое “офонарел”. Вот Сынмин как раз офонарел. Окончательно. Кажется, скоро может и привыкнуть. — Всё, можно смотреть, — это уже сказал сам Чан, а Хан нетерпеливо потянул Минни за рукав. Ёлкой сооружение можно было назвать с большим трудом. И только при наличии богатого воображения. Желательно, чтобы оно было ещё и бурным. Но Ким надеялся, что на его лице не слишком выделяется выражение того самого процесса офонаревания. — Сонни, ты лошара, — обречённо констатировал Чан и сам подвинул Сынмина на несколько шагов вбок, бесцеремонно сжав его в области плеч и переставив, как некий предмет мебели. Сынмин даже не возражал, потому что снова офонарел, уже в куда более приятном смысле. В воздухе отчётливо запахло хвоей, мандаринами и стерильностью свежего снега. Леденцовый свет ламп таинственно мерцал на иголках ели, разлапистое дерево было покрыто снегом и украшено самыми лучшими, - потому что уникальными, - игрушками в мире. Даже серпантин был! — Да-да, полностью из металла, можешь даже потрогать, — Чан явно был горд тем, какое впечатление произвела на Сынмина его работа. — Предваряя твой вопрос: я в курсе, что на улице весна, но кто сказал, что праздновать Рождество можно только зимой? Сынмин завороженно смотрел. Взгляд цеплялся за металлические, но мягкие и пахнущие свежей хвоей иголки. За разные “штуки”, оказавшиеся аналогом ёлочных украшений. Вдруг - надо же, бумажная гирлянда, как в раннем детстве, сделанная из колец бумаги. Мин помнил ярко, словно вчера было: за окном привычная мерзкая погода, от снега одно название, но он сидит и, прикусив кончик языка, вырезает из бумаги полоски. Потом эти полоски нужно будет склеить. Сначала формируется первое кольцо, самое ответственное и сложное. А потом простой алгоритм: продел, мазнул, свернул, прижал - готово. — Эй-эй, а спросить?! — крепкие, шершавые пальцы схватили его за запястье, Ким даже не осознал, как, влекомый воспоминаниями, протянул руку. — Он же не говорит, ну! — Джисон повис на плече Чана, тот стряхнул космическую белку лёгким движением. — Язык тела придуман не просто так, — интонации ворчливые, но уже более мягкие, так что Сынмин всё-таки вопросительно поднял брови. — Ладно-ладно, можно, только аккуратно. На ощупь - металл как металл. Неровный. Шершавый, как пальцы Чана. Блестящий, как фольга с блистеров. Самый обычный. Но откуда-то же взялся запах хвои. И ощущение, что на улице уже намело сугробы. И тянущее под ложечкой по-детски яркое предвкушение праздника. — На кой чёрт ты его вообще приволок, Хан? — обитатель чердака и не думал приглушать голос. — Он поёт! — Так он же немой. — Слова ему скучны, они не мелодичны! — Это он тебе сказал? — хоть Сынмин и не видел того, как протекает беседа, но перед внутренним взором всё равно появилась картина, как Чан поднимает бровь, одну, правую. И как Джисон блуждает взглядом по комнате. — Он не говорит. Но я слышал. — Ты опять звучишь, как в конец обдолбанный престарелый хиппи… Обременённый избытком вежливости, Сынмин переминался на месте. Уже минут пятнадцать, если не больше. Металлическую ёлку всю общупал, вдоль скошенных стен прошёлся, всё осмотрел и вдруг понял, что жуть как хочется спать. Будучи по натуре скорее жаворонком, чем совой, - ну, если ничем не увлечётся близ ночи, - Ким потёр глаза подушечками пальцев. Сонный песок не пропал, так что пришлось с силой вдавить основания ладоней в глазницы, сминая ресницы и чувствуя кожей пульсацию глазных яблок. — Эй, Сон, твой друг сейчас стоя уснёт, — голос Чана теперь звучал, как лучшая в мире колыбельная, удержаться от зевка было просто невозможно, хотя и невежливо. — Да, точно, короче, я вернусь - и включу тебе запись, — спохватился Джисон, потянул Сынмина к выходу с чердака. Минни совершенно не запомнил обратный путь, только удивился тому, что не упал на лестнице, хотя ноги заплетались знатно, хотелось улечься на одну из этих ступенек, обвиться вокруг фигурных балясин - и спать, спать, спать до тех пор, пока забуксовавший от обилия впечатлений мозг не переварит всё, не разложит по отдельным шкатулкам, украшенным засушенными цветами и яркими стикерами. — В окно? — деловито поинтересовался Хан, останавливаясь около заборчика, но Мин помотал головой. — А, твои уже спят? В дверь проберёшься? Лады, с утра зайду за тобой, в школу вместе пойдём, звёздных снов! — и исчез. Точнее, ломанулся через кусты, как и подобает белке, практически бесшумно, но у Сынмина закончились силы на какое-либо проявление удивления. Стоило поскорее запомнить, что Джисон способен вообще на всё, чтобы попусту не раскрывать в восхищении рот. А пока что Ким тихо, - как не единожды прежде, - открыл входную дверь, мудрёно надавливая коленом то в одном месте, то в другом, чтобы замок не щёлкал. Почти на четвереньках добрался до своей комнаты и, в чём был, упал на кровать. Сознание погасло прежде, чем успела потухнуть, потрескивая элементами накаливания, настольная лампа, Мин только и успел, что улыбнуться: звёздные сны - то, что надо, особенно если одной из приснившихся звёзд окажется Минхо.