Безнадёжные

Из раза в раз они возвращались к одному и тому же. Каждая их встреча, каждый взгляд, каждая проведённая вместе ночь, всё всегда заканчивалось одинаково. Они пересекались изредка. То, как они к этому пришли — загадка, хотя скорее уж вернулись. Самый сильный дуэт, носивший не менее громкое и пафосное имя — Двойной чёрный. Самый безнадёжный дуэт за всю историю. Каждый из них жил своей жизнью, занимался своими делами и работой. Дазай — на светлой стороне, а Чуя — на тёмной. И когда две противоположности встречались, что случалось довольно редко, они приходили к одному молчаливому итогу. Итогу в котором они обжимаются в какой-то подворотне или наспех снятой затхлой комнатушке. Это был лучший способ снять весь накопившийся за долгое время стресс, тем более кому, как не партнёру, который всегда безукоризненно прикроет спину, можно доверить подобное? Хоть официально они и являлись бывшими напарниками, но на деле оба понимали, чуть что — и именно двойному черному надо будет спасать Йокогаму, если не что-то большее. Они никогда не станут по-настоящему бывшими. Отчаявшиеся, обречённые, пережившие предательства и смерти тех немногих близких, они вместе прошли через кровавый ад. В прошлом они помогали друг другу абстрагироваться от всего этого дерьма через вечные подколы и драки, давая шанс почувствовать себя обычными подростками. Пубертат прошёл, да вот только старые привычки остались, они все так же ссорились при любом удобном и не очень случае, но теперь у них появились новые способы — принесение друг другу удовольствия. Как ни крути, а спокойно спать, не боясь получить удар от партнёра на ночь, они могли только друг с другом. Хотя вроде именно друг от друга они и должны были больше всего ожидать удара. Но почему-то этого не происходило. Их близость и доверие — это давняя и укоренившаяся привычка. Жар их тел, ладони, бродившие по партнёру, то с каким отчаиньем они целовались — всё это появилось само собой, как вытекающее следствие из их связи. Они никогда не обговаривали это между собой, ни до, ни после. Словно эти ночи были всего лишь плодом больного воображения. И не важно сколько алых следов покрывали потом их тела, так же как и ноющая поясница и то, что просыпались они переплетённые всеми конечностями. Только вот чести увидеть эти невероятные узлы удостаивался всегда только один из них — тот, кто раньше на этот раз проснётся. Второй же всегда просыпался в одиночестве, на мятой постели, с ещё сохранявшей едва уловимое тепло второй половинкой кровати. Одно из немногих свидетельств того, что здесь кто-то был и это всё не было каким-то затянувшимся сном. Потом они снова разбегались и жили своими жизнями. Конечно же и не вспоминая проведённую вместе ночь. Только вот никто из них не готов признаться, что это — чистая ложь. Вспоминали, ещё как. Тепло и тяжесть чужого тела, поцелуи-укусы, и то болезненное, выворачивающее наизнанку чувство, что оседало потом остатком на долгое время, не выветриваясь и зудя где-то в районе груди. Оставалось только ждать, ждать и ждать, пока им не выпадет ещё одна блядская возможность, пока они случайно не пересекутся из-за заданий, или когда оба, уже изнемогающие и нервные, будто бы "случайно" пересекутся в баре. Пока молча не подсядут друг к другу и оба не ужрутся в хлам. Потому что на трезвую они бы к заветному моменту близости подбирались намного дольше. Пока они снова не будут обжиматься за ближайшим тёмным углом или туалете, кусаясь, царапая, целуя, сжимая до синяков и доводя друг друга до звёздочек перед глазами, до того момента, пока снова не расстанутся на неопределённый срок. Если не навсегда, такая уж работа. Поэтому каждый раз они проводили, как последний — пытаясь выжать максимум ощущений и дожить до рассвета. Помещение в котором они находились всегда пропитывалось их отчаяньем и безумием. Их болью, их горечью, их нуждой друг в друге. Оба уже давно знали об этой нужде, не в ком-то стороннем, а именно друг в друге. Дазай и Чуя. Детектив и мафиози. Два идиота со своими тараканами. Полные противоположности и вместе с тем до боли похожие. Алмаз полирует только алмаз, да? Хотя они скорее не полировали, они били и ломали, причиняли ещё больше боли, создавали новые трещины и вскрывали старые шрамы, чтобы они кровоточили. Больше, больше, больше и ещё больше. Их тьма, застывшая кровь и безумие, разделённые только на двоих. Они смотрели на шрамы друг друга, и спроси у одного откуда шрам партнёра, он расскажет все до мелочей. Кем он был и чем нанесён, в каком возрасте, при каких обстоятельствах. Они выцеловывали шрамы друг друга, а когда кто-то резко натыкался на что-то новое, то почему-то второй тут же подробно рассказывал историю появления. Они лгали друг другу, разбивали, калечили, вместе попадали в капканы собственной лжи. Знали, что лгать бесполезно, но все равно делали это. Скорее пытаясь обмануть не партнёра, а самих себя. В душной и влажной от их пота и дыма сигарет комнате, в которой наверняка где-нибудь в углу да валяется сдохший таракан или крыса, они оба возбужденные, жадно хватающие ртами воздух. И посреди всего процесса прерываются на разговоры о новых шрамах. Кто в здравом уме бы так сделал? Но в том то и дело, что здравым смыслом или умом от них никогда и не пахло. Даже близко нет. Кровью, железом, чем-то палёным, алкоголем, сигаретами, лекарствами и бинтами, чем угодно, но уж точно не здравым смыслом. Их жизнь продолжалась от встречи к встрече, становясь цикличной. Но нормально встретиться и поговорить никто не решался. Самые глупые, самые неисправимые. Оба слишком по идиотскому гордые, между ними всегда остаётся целый океан и пару морей недосказанностей, большую часть из которых, стоит отдать должное, они понимали на каком-то интуитивном уровне и резонансе. Они никогда не обговаривают разделённые на двоих ночи, также как не обговаривают и то, что когда один попадает в больницу — второй обязательно об этом как-то да прознает и навестит. И это также негласно было решено не обсуждать, а просто принять как должное. Каждодневные и до последней минуты приёма тянущиеся визиты, вплоть до момента выписки и полного выздоровления. На удивление чаще в больницы попадал именно Накахара, даже со своим даром, и никто ведь не отменял переутомления. Если честно, то Чуе иногда казалось, что Дазай — лишь плод его галлюцинаций, вызванных все тем же переутомлением. Только вот был он вполне себе реальным. К сожалению или к счастью. Мори наблюдая со стороны за потугами и молчанием своих воспитанников лишь вздыхал. Каждый раз уходили друг от друга, причинив напоследок как можно больше боли, знали ведь, куда бить и как бить. А потом сами же возвращались и зализывали причинённые друг другом раны с не менее болезненной нежностью. Похоже, постепенно это превратилось в своего рода зависимость. Каждый раз встречаясь с мыслями о том, что завтра может не наступить. Вот он — самый сильный, самый безнадёжный и нуждающийся друг в друге Двойной Чёрный.