муза

      — Стойте спокойно, если не хотите, чтобы булавка оказалась в вашей ноге, — Рацио бросает на него предупреждающий взгляд, стекла его прямоугольных очков угрожающе блестят в свете настольной лампы.       Словно в подкрепление своих слов, он слегка одергивает струящуюся ткань брюк, призывая своего помощника встать ровно. Авантюрин косится на утыканную булавками игольницу в виде забавного помидора, которая при помощи резинки держится на руке строгого кутюрье, и едва сдерживает смешок.       — Знаете ли вы, что вам катастрофически недостает серьезности в работе? — неожиданно спрашивает Рацио, подворачивая край штанины и подцепляя его булавкой.       — Я думал, ты поэтому меня и выбрал, мастер.       Рацио молчит, явно застигнутый врасплох, и, кажется, совсем не планирует подтверждать или отрицать сказанное.       Они работают вместе совсем недолго. Веритас Рацио — знаменитый на всю галактику дизайнер одежды. По скромному мнению Авантюрина, отчасти своей известностью он обязан не столько творениям, сколько скверному нраву, о котором в модных кругах каких только сплетен ни водилось.       Веритас Рацио морит своих моделей голодом.       Все его ассистенты ежедневно подвергаются унижениям.       Когда его отвлекают от работы, Веритас Рацио швыряет в несчастного портновский мел.       Последнее Авантюрин находит особенно забавным, в особенности потому, что этот слух, в отличие от большинства других, не так уж далек к реальности.       Они встретились на одном из приемов, что регулярно проводятся в высшем свете и мало чем друг от друга отличаются. Один — талантливый творец, задающий моду для всего высшего общества. Другой — пронырливый делец, заинтересованный в получении прибыли. Про таких говорят — из разного теста. Общего у них и правда было мало, в противовес различиям. Единственное, что объединило их в тот знаменательный вечер — это скука. Сидя за барной стойкой, Авантюрин поднял бокал и вдруг заметил на себе чужой внимательный взгляд.       — Что-то не так? — спросил он тогда почти игриво, в душе надеясь, что не станет объектом насмешек.       Веритас Рацио — разумеется, Авантюрин его узнал — помолчал, а затем ответил задумчиво, скорее самому себе:       — Наконец нашел.       Рассеянная улыбка, замешательство.       — Нашел что?       — Вас.       Тогда Авантюрин ничего не понял, а вернее — понял все не так. Намек показался ему вполне однозначным, а намерения знаменитого кутюрье — дерзкими, но и заманчивыми. В конце концов, Авантюрин просто хотел развеять скуку и компания привлекательного мужчины могла этому поспособствовать. А потому Авантюрин улыбнулся своей лучшей улыбкой, послушно сел в чужую машину и позволил увезти себя куда-то далеко, на край города.       Апартаменты кутюрье совмещали жилые помещения и мастерскую — все просторное, с высокими потолками и белыми стенами, благодаря которым даже ночью было не так темно.       — Сюда, пожалуйста, — Рацио отворил дверь мастерской, приглашая его внутрь.       В этой комнате, в отличие от других, царил настоящий хаос: рулоны бумаги, манекены, обрезки ткани, пуговицы, нитки — ни сантиметра свободного пространства, даже стол, и тот завален какими-то вещами, набросками и заготовками. Где же, думал Авантюрин, он собирается это делать? Неужели прямо на полу? Или, может, все-таки на столе? Сказать по правде, ему было все равно. Хотелось лишь какого-то минимального комфорта, и чтобы на коленях потом не темнели синяки.       Прикидывая, может ли он просто спихнуть вещи со стола, Авантюрин ослабил галстук и принялся расстегивать пуговицы рубашки, как вдруг за спиной раздался смешок.       — Вам незачем раздеваться, — Рацио обошел его и включил настольную лампу; в руках у него был портновский метр. — Я могу снять мерки и так.       В тот момент Авантюрин готов был провалиться под землю со стыда, и, возможно, так бы и произошло. Но Рацио словно бы и не заметил его замешательства, или просто сделал вид, позволяя им обоим избежать неловкости.       Знаменитый кутюрье действительно снял с него мерки, а позже — показал наброски того наряда, который собирался создать. Идеальную модель, способную воплотить образ в жизнь — вот, кого он нашел, вот, кем должен был стать Авантюрин.       — Но я никогда не занимался ничем подобным, — заметил он, удивленный самим предложением.       — Вам ничего и не нужно делать, — Рацио снял с переносицы очки, и те повисли на изящной золотистой цепочке на его шее. — Просто приходите сюда и будьте рядом, пока я работаю.       Говорил он так уверенно, будто даже не рассматривал вариант отказа. Так могут говорить лишь люди, привыкшие добиваться своего.       — С чего мне соглашаться? У меня тоже есть работа.       — Можете приходить в свободное от работы время. Разумеется, я оплачу вашу помощь.       Тон, не принимающий возражений, Авантюрину не понравился, зато ему пришелся по душе «аванс», высланный Рацио по завершении вечера. По дороге домой он рассудил, что сделка, как ни крути, ему выгодна. Авантюрин получит деньги, влиятельного покровителя и славу — и это всего лишь в обмен на несколько часов в мастерской в ближайшие несколько недель. Звучало слишком хорошо, слишком заманчиво. И он рискнул согласиться.       Поначалу Авантюрина в их совместной работе привлекали лишь очевидные выгоды. Он наведывался в мастерскую пару раз в неделю после работы и просто сидел рядом под лампой, пока Рацио готовил выкройки и шил. Первые встречи проходили напряженно, знаменитый кутюрье оказался человеком со сложным характером, казалось, он всегда был чем-то недоволен — но чем именно, не говорил. Только позже Авантюрин понял, что причина не в нем, не в плохом освещении и неправильных материалах. Причина была в самом Рацио, который путем бесконечных проб и ошибок пытался сотворить нечто совершенное — и выходил из себя, если обнаруживал изъяны.       Очень много времени он потратил на вышивку пиджака. На жасминово-белой (а вовсе не «бежевой», как ее небрежно обозвал однажды Авантюрин) ткани рукавов и лацканов расцветали вышитые гладью узоры — изумрудно-голубые перья удивительной птицы, которую Авантюрин никогда прежде не видел, обрамленные блестящей золотой нитью, и крошечные кристаллы, похожие на капли росы, нарочито-небрежно пришитые тут и там. Когда Авантюрин впервые примерил готовый пиджак и посмотрел на себя в зеркало, то вдруг отчетливо понял, что не хочет с ним расставаться.       — Вам нравится? — неожиданно спросил его Рацио.       Выглядел кутюрье уставшим — вполне вероятно, он работал всю ночь и весь день, чтобы скорее завершить вышивку.       — Очень красиво, — честно ответил Авантюрин, — даже жаль, что он не мой.       Эти слова отчего-то заставили Рацио рассмеяться. Авантюрин впервые увидел на его лице подобие улыбки.       — Будет вашим, когда я закончу.       — Правда?       Но Рацио вернулся к работе и игнорировал любые дальнейшие вопросы. Авантюрину показалось, что он смутился своих же слов, но разве по этому бесчувственному лицу можно было сказать наверняка?!       Так минуло два месяца. Порой вечера проходили в тишине, иногда они разговаривали — на отвлеченные темы, не связанные ни с работой Авантюрина, ни с модной индустрией. Мастерская таила в себе множество удивительных вещей: книги о космосе, позабытые наброски, фурнитуру, поломанные карандаши, лоскуты всевозможных цветов и фактур — Авантюрину нравилось рассматривать их, неспешно потягивая до безобразия крепкий кофе, любезно приготовленный самим кутюрье. Прежде, чем успел это осознать, Авантюрин привязался к этой захламленной тканями мастерской и ее хозяину.       С неожиданной, прежде всего для самого себя, тоской он думал о том, что, когда работа наконец будет завершена, а наряд — представлен на грядущем модном показе, ему больше не придется сюда приезжать. Эта мысль отчего-то тяжело оседала где-то на дне авантюринова сердца и не хотела отпускать.       Вот и сейчас вернулась, отравляя горечью душу.       — Эй, мастер, — повинуясь какому-то секундному порыву, зовет Авантюрин, — скоро нашим встречам придет конец.       — Разве? — как ни в чем не бывало отзывается Рацио, по-прежнему занятый своим делом.       — Костюм почти завершен, а там и показ не за горами.       — Что с того? — кутюрье заканчивает с одной штаниной и переходит к другой. — Не думаете же вы, что, создав этот образ, я уйду на покой? Пока вдохновение посещает эти стены, не может быть и речи…       Он вдруг обрывает себя на полуслове, словно сказал лишнего и поднимает на Авантюрина взгляд.       — Разумеется, если вы не будете против.       Смотрит серьезно, а тонкие губы сжаты в нервную линию, словно… он боится услышать отказ. Невероятно. В это мгновение Авантюрин вдруг ощущает власть в своих руках — такую, какой у него не было прежде, такую, которую никто ему никогда не вручал. Одним только словом он может нанести глубокую рану чужой гордости, а затем жадно ловить взглядом каждую черточку, каждую мельчайшую перемену на разочарованном лице — и это наверняка было бы занятное зрелище.       Но Авантюрин не произносит это слово. Потому что хочет задержаться в этой мастерской. И обладать нежданной властью чуточку дольше.       — Надо же…       Он замолкает в ожидании ответной реакции — Рацио склоняет голову набок, брови вопросительно приподняты. Авантюрин позволяет себе засмотреться всего на пару мгновений, прежде чем закончить мысль:       — Если подумать, это первый раз, когда ты смотришь на меня снизу вверх…       Гамма эмоций, в считанные секунды пронесшихся на чужом лице, заставляет сердце Авантюрина радостно затрепетать в предвкушении. Это его маленький секрет: он до чертиков любит нести чепуху, вынуждая неприступного кутюрье терять лицо и краснеть от гнева. Не так-то просто отказаться от этих шуточек, ведь только благодаря им лицо Рацио перестает быть таким постно-сосредоточенным.       Авантюрин прикусывает губу, готовясь высказать что-то еще… и вдруг, ойкнув, дергается.       — Я предупреждал вас насчет булавок, — как ни в чем ни бывало комментирует Рацио. — Вернемся к этому разговору после показа.       На Авантюрина он больше не смотрит, но покрасневшие кончики ушей выдают кутюрье с головой.       Вернемся, значит? Авантюрин делает глубокий вдох, стараясь успокоить всполошившееся сердце. К несчастью для этого гениального зануды, он не умеет ждать.