Lay down
29 апреля 2024 г., 03:27
Он давно перепил норму: обжигающая гланды жидкость — это единственное, что помогало не думать. Заливал ещё и ещё. Пока горело где-то внутри, снаружи не проскакивало и намека. Обычная свадьба, типичная попойка. Последние часы, когда он делает вид, что ничего не произошло.
Козел.
Пусть засунет эти взгляды исподлобья куда-нибудь в задницу. Стыдно? Смешно! Пусть наслаждается спектаклем страдания во плоти когда-то любящего человека, которого предали. Феликс заливает в себя все больше: бокал шампанского, джина, виски с колой и почти бутылка коньяка, но разум до сих пор не покинул тело. Он откровенно напивается, а не чествует молодых.
Вот мимо проходит Чан, и Ли выпрямляет спину, обхватывая стенки очередного бокала дорогущего пойла как можно изящнее. Это представление лишь для одного зрителя.
— Феликс! Наконец-то тебя нашел, не видел Хёнджина? — все же останавливается напротив мужчина.
А Феликс знает, указывает головой куда-то себе за спину. Пришло время суеты.
— Все в порядке? — подмечает непривычную отстранённость от парня виновник торжества. Завтра все узнают, какую змею пригрели подле себя.
— Да, конечно! — приподнимая бокал в воздух на манер тоста, отвечает Феликс. А голос и не хмельной почти. В сопровождение на губах заиграла одна из самых лицемерных улыбок, что он когда-либо выдавал. — За здоровье молодых решил выпить!
— Только не перебарщивай, — наставляет и исчезает, в общем-то как и всегда. Уплывает в указанном ранее Феликсом направлении. А Ли и радуется. Лишний час избавленный от взглядов этого придурка в копилку: Чан умел забалтывать. Феликс предпочитает воспользоваться шансом и юркнуть в толпу собравшихся, ускользая от повинных глаз, что обратились к подошедшему собеседнику.
С каждым часом музыка становилась все громче — больше торжество не походило на официальное мероприятие. Теперь это не свадьба, а полноценная гулянка, и Феликс растворяется в ней, перемещаясь от одного пустого разговора к другому. Алкоголь выветривается быстро, поэтому он оперативно пополняет концентрацию седативного вещества в крови. Нельзя думать.
Только вдруг веселье прерывается, крепкая хватка вытягивает его из новоприобретенной компании — кажется, это партнёры Минхо. Плевать, с ними весело. Один даже глазки строил Феликсу. Льстит. Лишний повод продемонстрировать, что не он один может обольщать сердца на ветер.
Напротив предстают разъяренные карие зеркала. Не ненависть ли Феликса к самому себе отражается в них? Чего в нем оказалось недостаточно? Он смотрит в любимые вчера глаза, но сегодня величает их самыми ненавистными во всем мире разнообразия.
— Что ты устроил?! — пока спокойно спрашивает виновник Феликсова перформанса.
— Случайно решил развлечься и по ходу найти новый член, не говори, что против, — легонько толкает кулаком в плечо ещё мужа Ли. Он пьян. Поражен алкоголем также, как и болью.
— Прекрати, поговорим завтра, не нужно портить людям праздник! — не выдерживая непривычной развязности в поведении, выплевывает Хёнджин.
— Пойди поговори с той сукой, с которым изменил мне, — шепчет в самое ухо, выпутываясь из цепких ладоней. К ним подходит Хан.
— Ребят, вы как? Домой?
Феликс лишь манерно щебечет:
— О нет, мы останемся в одной из комнат: Минхо с Чаном я предупредил вчера, они выделили нам номер.
— Отлично, не придется никого отвозить домой, — ликует Джисон, уже уставший от роли свидетеля. Он совершенно не замечает, как от Хвана буквально искры мечутся.
Не хочу больше плакать навзрыд.
— Чего ты добиваешься, Феликс?! — не громче, чем музыка, прикрикивает Хёнджин. А Джисона ступор поражает: никогда они так не общались, а тут…
— Смотри и наслаждайся тем, чего добился, либо вали и не возвращайся, — поворачивает голову к ошеломлённому другу. — Представляешь, Хан, Хёнджин решил новую давалку найти, во мне его что-то не устроило и он целенаправленно пошел налево.
Слова слетают с языка так непринужденно, будто и не трогают, не разрывают сердце в клочье при малейшей фантазии о том, как это было.
Первая реакция — шок. Затем молчание. После ступор. Минутное осознание сказанного. Хан переводит взгляд на Хёнджина. Пазл сложился: все видели, как они были порознь во время празднования, на видимой дистанции. Пока молодожены праздновали свое счастье, Феликс провожал свою моральную смерть в долгий путь с мешочком и половиной души.
Мое каменное лицо.
Он выплакал слезы ещё вчера. Так глупо нашел доказательства, спалил изменника по обычному всплывающему уведомлению. «Малыш, жду не дождусь, как ты снова меня нагнешь». Противно. Мерзко. Больно. Феликс просто сказал «я все знаю», а Хван и не отпирался. Он тогда только вышел из душа. Спокойно прошел к столику с маслами для волос и уходовыми средствами для лица и как ни в чем не бывало занялся рутиной. Без оправданий, без извинений. С чистой констатацией фактов:
— Завтра у наших друзей важное событие, мы не можем просто так заявить о таких новостях, чего бы ты не решил. Сделаем вид, что ничего не произошло.
— Шутка удалась, только вот я все равно против, — голос дрожит, Феликс поверить не может — ему даже не стыдно. — Завтра же потащишь свою задницу в ЗАГС с заявлением на развод.
— Феликс, послушай, — начинает было, но не дают: по комнате разносится крик безысходности с всхлипами обиды.
— Нет! — в сторону столика с баночками летит подушка, что лежала на кровати рядом — она должна попасть, хотя бы краем задеть. — Иди ты нахуй, Хёнджин! Просто сделать вид, что ничего не произошло, просто завести любовника и трахаться параллельно с мужем, просто открыто лгать в лицо!
Хочешь знать, как мои дела?
— Я могу объяснить, ты мне не даёшь… — спокойно, будто и правда Феликс выдумал проблему.
— Что тут объяснять? — ошеломление спало, за ним наступил тремор, руки не слушались, а голос дрожал. На глаза выступили предательские слезы: не то от ощущения категоричного безразличия на лице виновного, не то от несправедливости, что жизнь ему продемонстрировала таким жестоким способом.
— Эта интрижка началась около месяца назад, — снова перебивают.
— Сука, месяц, — Феликс старается держаться за реальность, хватается руками за голову, оттягивает волосы. Поток не останавливающихся слез застилает обзор, он ничего не видит. А Хёнджин, заслышав намек на тишину, продолжил.
— Все наши отношения ты вел себя как истеричный альфач, который даже в постели пытается доминировать, а я просто хотел нормального секса.
— Нормального… — смешок. — Ты просто хотел трахаться как в гетеро порно: душить, доминировать, — вспоминает последние слова, — нагибать.
Феликс просто уходит, покидает квартиру без единого слова против, что могло быть брошено ему в спину. Собирает чемодан, забирает из сейфа часть денег — Хёнджин не возражает — и захлопывает дверь, так и не заметив, как обидчик оседает на пол у злосчастного столика, утыкаясь головой в колени.
Мог сказать, но побоялся. Мог попросить, но испугался. Мог остановить, но знал, что не выйдет. Один из них любил до последнего — он заслужил правды хотя бы в конце.
Феликс смотрит непроницаемо: слышит краем уха, как Минхо объявляет о завершении празднества, как Чан приглашает гостей к выходу, провожая, пока новоявленный муж решает организационные вопросы — он и так вытерпел долю социального давления масс людей, попрощаться может и один из них.
А Феликс идёт ва-банк. Посылает застывшему Хану многозначительный взгляд, указывая в сторону Чана. Тот все понимает, и подскакивая, исчезает из поля зрения. В почти опустевшем зале, теперь в только их пространстве — если ещё осталось что-то, что может подойти под категорию «их» — Феликс шепчет:
— Покажи мне, чего же тебе так не хватало в наших отношениях, малыш, — приторно слащаво акцентирует внимание на подхваченном из переписки обращении.
В Хёнджине что-то внезапно щелкает. Меняется, преобразуя его статный образ интеллигента в агрессивно-опасный силуэт в подворотне ночью. Он хватает Феликса за руку и тянет в сторону второго этажа: люди успели разбрестись по комнатам, пока они болтали по душам — никому не было до них дела. Со стороны ведь кажется, что у них все хорошо. Неважно, что в организме Феликса было больше алкоголя, чем за всю его жизнь, и его ноги подкашивались, хоть сознание и было ещё в присутствии. Неважно, что Хёнджин не спал всю ночь и заявился на торжественное мероприятие с лохматыми волосами на манер неудачной укладки, чтобы скрыть глубокие синяки под глазами за торчащими прядями.
Все хорошо, и никому никогда не важно, что происходит в твоей жизни. Все всё видят — им просто не до тебя.
На ходу Феликс передает ключи, что выпросил у Минхо ещё утром, дабы не ждать в очереди из оставшихся гостей. Минхо — единственный, кто знал из их компании. Но и он ничего не сказал: не хотел освещать без разрешения? А когда оно ему требовалось. Ничего не сказал, лишь вопросительно вскинул брови, даже деталей не получил.
Пара заваливается в комнату. Хёнджин одним движением стягивает пиджак с хрупких на первый взгляд плеч Феликса, залезает руками везде, куда только дотягивается: обхватывает шею, пока терзает искусанные до ранок губы, сует под ворот рубашки, чтобы пройтись пальцами по острым ключицам. Он хотел обладать, а не довольствоваться тем, что дают.
Феликс лишь опускает руки, вверяя собственное тело во власть чужих потаённых желаний, что он больше никогда не удосужится выслушать. Его заваливают на кровать, рывками расстегивая пуговицы на мешающей рубашке в целях наконец лицезреть подкачанный пресс. Та хрупкость — лишь обманчивый образ, что подарила Феликсу природа. Хрупким быть опасно, но даже толстые стены не укрыли от когтей боли, что таки добралась до очередного сердца. Теперь его осколки разбросаны по темно-коричневому паркету небольшой комнатки, в которую уже завтра заселится кто-то другой. Может, он их отыщет. Но Феликса здесь уже не будет.
Ты не чувствуешь больше тепла.
Единственное, что позволяет себе Ли — обхватить чужое лицо и заглянуть на долю секунды в глаза, которые полюбил когда-то в средней школе. Родители не должны были переезжать в Корею: в Австралии он бы никогда не позволил року свести его в поединке с властностью, что загорелась в зрачках напротив.
Хёнджин спускается поцелуями по груди, подкрадываясь к ширинке брюк, срывая с чужих губ будоражащий вздох. Высвобождает вставший член, и принимается медленно надрачивать, возвращаясь к лицу Феликса, на котором прикрытыми веками и судорожным дыханием было написано удовольствие: даже такая примитивная ласка возбудила его достаточно, чтобы до слуха долетали сбивчивые выдохи.
У уха раздается шепот:
— Не смей кончать, пока я не разрешу, понял? — проводит языком по хрящикам, будто пересчитывая, вместе с этим совсем останавливает движения рукой — мучает.
— Д-да. — Феликс вынужден говорить, не хочет. Тянет уйти, равносильно тому, как тянет остаться в этих руках, что творят крайний беспредел на любящем ласку теле. Руки родные, он привык.
Но с полученным согласием стимуляция не продолжается, наоборот полностью исчезает. Хёнджин углядел свою сумку в углу и двинулся к ней, полностью освобождая Ли от горячих касаний, даёт запастись кислородом перед неизведанным. Оттуда он выуживает смазку и презервативы. Феликс даже успевает порадоваться, что никогда не спал с ним без защиты: бактерии левого парня, которого, он уверен, Хёнджин бросит уже через неделю, его миновали. Ли украдкой тянет руку к члену, нащупывая в груди навязчивое желание воспротивиться, какие бы не были на задворках мозга мысли — он возбужден, алкоголь хорошо ударил в голову, поддавая адреналина в кровь. Но следует удар, а после Хёнджин закидывает его руки над головой, опаясывая запястья ремнем собственных брюк.
Феликс лишь хрипло посмеивается.
— С ним ты также делал? Вон, какой шустрый, явно практиковался, — если усмирили тело, с ним до последнего оставался голос.
— Да, это моя любимая часть: смотреть, как кончают без рук. Тебя ждет та же участь, — в глазах пылают языки страсти: он дорвался до того, чего так долго желал. В узких брюках становилось тесно, а в пиджаке откровенно душно, липкий пот неприятно ощущался на лбу. Хёнджин соврал бы, если бы сказал, что его не возбуждает происходящее в данный момент намного больше чем все то, что было в плане секса между ними до. Этот Феликс ничего не требовал, принимал то, что дают. Да, с длинного языка все ещё срываются едкие фразочки чуть ли не беспрекословным тоном, но это ли не их особенность. Хёнджин любил Феликса, но пойти против предпочтений не смог, не захотел, уподобляясь позывам похоти и низменности всего духовного, что может быть в человеке. Осталось убить. Убил — от Феликса теперь мало, что осталось.
Отбросив пиджак в сторону, Хван начал медленно расстёгивать свою рубашку, наблюдая за тем, как скованный Феликс отходит от очередной волны возбуждения. Его глаза всегда загорались при виде тела мужа, сейчас не было исключением, он пожирал взглядом, и оставалось только догадываться, о чем думал там в самых глубинах подсознания. Мускулистыми оголенными руками Хёнджин потянулся к штанам Ли, чтобы стянуть их вместе с боксерами, сначала тягуче медленно, но в завершение — рывок, и одежда рисует только ей известную траекторию, которую никто не отслеживает. Теперь на Феликсе осталась лишь белая невинная ткань рубашки.
— Обычно я просил отсосать на коленях, вид сверху всегда будоражит кровь, но с тобой мы попробуем иначе, — хищно ухмыляясь, Хёнджин подбирается к голове Феликса, чтобы уместиться сбоку. Нежным движением поворачивает ее к своему паху. Ли слегка приподнимается, тянется сам. Ширинка разъезжается и вставший член погружается в горячий рот. Поначалу Феликс сосет медленно, подбирая движения головы, чтобы не сводило шею, но, заметив это, Хёнджин спешит помочь, укладывая руку ему на затылок, не забывая о выгоде, к ней подталкивая. Хриплые стоны начинают заполнять помещение.
— Давай активнее, — чувствует, как Ли старается заглотить член глубже, оттого и подначивает. Обычно тот сосредотачивался на головке, в добавок стимулируя руками яички, но сейчас физически не имел на то возможности. Делал так, как требовали. Хёнджина буквально крыло: непокорный муж давится слюнями, пока он сам толкает член дальше чуть ли не до рвотного рефлекса. И это так приятно неправильно, также, как и трахать любовника, который ни за что не сравнится сейчас с его Феликсом, что не многое из своего положения мог позволить. По телу проходили особенно щекочущие нутро вибрации, ведь муж никогда не любил так заглатывать. Это было что-то совершенно новое для них обоих.
— Хороший мальчик, — отстраняет наконец за волосы, наблюдая, как от головки до губ Феликса следует мокрая ниточка — голову сносит окончательно. Он почти кончил ему в рот от этого сумасшествия, что поселилось между ними за прошедшие несколько часов. Хёнджин переворачивает Ли на живот, приподнимая бедра выше, дабы лицезреть неразработанную дырочку. Грязные вещи были для него не в новинку, и все они огибали коленно-локтевую. Больно. Неудобно. Хван пробегается лёгким касанием указательного пальца и видит, как по чужому телу скользят мурашки. Он откидывает полы рубашки со спины к плечам и проходится непрерывной дорожкой из поцелуев по позвоночнику, что выгибается от плавящих прикосновений — от них хочется завалиться набок, развести колени шире, но Хёнджин не позволяет. Смазка в руке и сразу два пальца разрабатывают проход — предстоит время выстанывать остатки души. Движения хоть и грубые, но приятные: Хёнджин никогда не жалел на подготовку ни времени, ни средств, в то же время ему абсолютно плевать, как затекают руки, когда он втрахивает в постель сначала любовника, а теперь ещё и мужа. Это тешит его демонов и возносит до блаженной неги. Через пару толчков Феликс и сам не против насадиться, поддаваясь бедрами навстречу: удовольствие — это единственное, что он хочет чувствовать сейчас. С тем, как наступающий оргазм спускается по телу, по ягодице прилетает смачный шлепок. Ли только шипит сквозь зубы — отвлекся. После ощущает, как ногти впиваются в покалывающую после удара кожу.
— Ты получишь ровно столько, сколько я захочу, не смей двигаться, — Феликсу остаётся только уткнуться лбом меж локтями связанных рук и получать порцию отменного траха без возможности кончить. Он жалок, ему больно, но вместе с этим безгранично хорошо. Возможно, предложи Хёнджин подобные эксперименты ранее, все не закончилось бы так. А для Феликса оно уже закончилось. Остаётся лишь физическое удовольствие, что он с щепоткой демонстративности выстанывает. Зубами прикусывает указательный палец одной руки, и на манер члена начинает посасывать. Хёнджин балансирует на грани, то ускоряясь, то замедляясь — он добавил третий палец, но этого недостаточно.
Сорвавшийся на жалобное хныканье голос — услада для чужих ушей.
— Проси.
Хватает за волосы мужа и притягивает к груди, продолжая стимулировать дырочку.
— Нет, — пальцы скользят сначала по шее, опускаясь с затылка, а после оказываются у подбородка. Он продолжает терзать теперь в удвоенной мере, проникая и в рот. Феликсу остаётся вобрать их. Языком полизывает, чтобы хоть как-то отвлечься от жгучего в паху удовольствия и не полезть к члену руками. Запрещено.
Хёнджин добавляет четвертый палец, и с растерзанных губ срывается последняя мольба в их совместной жизни. — Пожалуйста!
Они пробуют. Все неправильно, но так хорошо: Хван толкается в стонущего мужа практически без остановки. Время от времени проходится шлепками по обеим ягодицам, а после крепко, до красных следов от ладоней, хватает бедра, насаживая на свой член как последнюю суку. Оба уже не стесняются в звуках, заполняя пространство между телами разгоряченным дыханием.
Чувствуя, как Феликс начинает сжиматься вокруг члена сильнее, Хёнджин всё-таки сжаливается, проникая рукой к бьющемуся о живот члену, и начинает активно надрачивать головку, водя большим пальцем по уретре — пусть хоть толика нежности останется запечатлённой, как того бы при иных обстоятельствах пожелал Феликс. Без слов позволяет кончить на белоснежные простыни, проводя мужа через обильные конвульсии, и следом сам изливается в презерватив, не выходя из разгоряченного тела, пока не утекут последние покалывания.
Оба падают на кровать. Феликс все ещё с завязанными руками, поясницу тянуло, но тяжёлое дыхание выдавало ту высокую степень удовольствия, что он испытал. Его таки нагнули — физически, а он нагнет в отместку морально.
Я не чувствую ничего.
Спустя время Хёнджин освобождает запястья Феликса, обтирает его одноразовыми полотенцами, что предусмотрительно находились в ванной, и даже скидывает в корзину для белья запятнанные покрывала. Они будто в прострации, когда думаешь обо всем и ни о чем одновременно. Засыпают на кровати, не произнося ни слова и уходя через свои мысли в миры, где ничего не нужно решать.
Утром Ли не окажется ни в комнате, ни в самом коттедже, где проходила свадьба. Он заберет все свои вещи, не оставит записки, не передаст, где его искать или как надолго исчез. Чан обязательно поднимет тревогу, когда не сможет в пятый раз дозвониться до пропавшего друга, Хан будет исподлобья сверлить взглядом ровно до того момента, как Хёнджин сам не признается. На удивление, именно от Чонина прилетит кулак в напряженную от излившейся правды челюсть. Предательство не прощается, какие бы не были у него причины.
***
Через систему оповещения раздается женский голос: «Регистрация на рейс Сеул — Париж заканчивается через 15 минут.» Феликс последний раз бросает взгляд в сторону панорамного окна, через стекло которого проникали последние лучи сеульского солнца — следующее утро он планирует встретить уже не здесь. Безусловно будет скучать. Но ответы получены, время уходить. Он движется в сторону паспортного контроля, чтобы пресечь последнюю возможность развернуться к выходу.Ты искал во мне самоутверждения.
