На холсте

Боги вечны, правда ведь? Им молятся. О них помнят. И я решил тебя сделать своим божеством. — Федор, а как тебе эта? — Ничего особенного, — он даже не заостряет взора на эти формы, заглядываясь уже на следующую, но и там не находится ничего, что стоило бы внимания, так, очередной кубизм. — Ничего особенного? — Коля медленно моргая, переводя взгляд то на картину за ограждением, то на своего товарища, — Но это же сам Василий Кандинский! — И? — вид у Федора до ужаса уставший, а взгляд такой испытующий, что Гоголю аж как-то стыдно становится, вздор какой-то видимо сказал, — Меня не влечёт абстракционизм. Нет в нем прекрасного. Николай задерживает дыхание: он согласен, прекрасного в этом мало. Но тот знает, что по-истине прекрасно. Кто по-истине прекрасен. — А что же, Фёдор, прекрасно? Нежно-оранжевый свет уходящего солнца скользит по светлым стенам галереи, проявляя блики на некоторых полотнах. Но краше от этого они не становятся. Достоевский смолкает. Не смотрит куда-то конкретно, просто дарит задумчивую кривую ухмылку. Коля нервничает. Замечает пылинку витающую. Тьфу её. — Все прекрасное в этом мире либо аморально, либо незаконно, — тут-то Фёдор и поднимает голову, смотря наконец глаза-в-глаза спутнику сегодняшней вылазки, явно несогласный с тем, что было сказано. Гоголь любит утаскивать Фёдора в эти бесконечные беседы о высоком, потому что Достоевский — высокопарный, строгий и со своим мнением на все, а Коля так, брякнет вульгарщину аки шут, только дай поерничать да подергать своего товарища подобным. И ведь дёргается ведь. — С чего бы, Николай? Уж больно грозно как-то выглядит Фёдор, подобно чертиле, не насытившемуся бренными душами, лишь раздразненный. Даже шутить как-то не хочется... Ай, да ладно! — Ну дак ты же прекрасен! Фыркает. Тихо, но заметно. А на губы ложится легкая усмешка. — Я не оценил. — Не то что бы я надеялся, — смех у Коли всегда от души: громкий и живой, прям как и он сам. Следующая картина, “Звон“, тоже сплошной кубизм и абстракция, что толком и рассматривать не очень-то хочется. Так что Достоевский в этот раз сам завлекает себя в очередной разговор, не имеющий логического конца. — Только опустившись на дно собственной души, Николай, можно познать прекрасное. Теперь очередь Гоголя усмехаться да фыркать. О как загнул! Душа у него посредственна, а за ней толком и ничего нет, да и где дно поди разбери, но он знает, что прекрасное — Бог, и у него уже есть один. Верно говорят, пожалуй, нельзя простым смертным приближаться к прекрасному. Но Коля всегда был слишком дерзок в своём любопытстве и слишком нетерпелив в своём желании. Так что вот он, треплет задорно своё Божество. — А если пробить дно? Выгнутая бровь Фёдора говорит ещё более красноречиво, чем он сам. — Я смотрю, это твоя цель? — Гоголь лишь загадочно улыбается, да руки разводит, мол, все возможно, — Даже если так, полагаю, там более изощренное прекрасное. Достоевский зовёт за собой в следующий зал. Там, наконец-то отступает абстракционизм, предоставляя место уже советским картинам: они, в свою очередь, не блещут изысками, выглядят немного топорно да и простовато, но это определенно всяко лучше чем прошлые картины — хоть есть на что глянуть. — Не то место ты выбрал, Николай. Современное искусство мне не по-душе, как не гляди, — он останавливает взгляд на картине «Коммунальная кухня», скользя по мелким деталям картины, — Занятно, картина написана в шестидесятых, а с нашей кухней отличий почти нет. — Вот видишь! — лыбиться Коля хитро-хитро. — Вижу, — в целом, не так уж и плохо, но Фёдор все равно серчает, уж натура такая, — И все же стоило идти тогда уж в старое здание Третьяковской. — Будет тебе ещё. Предпоследний зал к живописи вообще слабо относится, одна картина совсем несуразная, из дерева, вся квадратная и выпуклая. Чисто в теории тоже искусство, чисто для Достоевского — черт разберёт что. — Эта тебе явно не нравится, да? — у Фёдора всегда сложное лицо на все в этой жизни, но с годами Коля немного преуспел в познании эмоционального спектра своего товарища. — Искусство – это большая вкусовщина, но этого я уже точно не пойму. Гоголь как-то воровато оглядывается по сторонам, а его лицо обретает тень коварства и озорства. Плохой знак. Николай расплывается в широкой ласковой улыбке, нежно уводя из самого центра зала, останавливаясь где-то в углу какой-то другой экспозиции, медленно, с тактом и расстановкой целуя Фёдора в губы, немного слюняво и вульгарновато, но это ощущается хорошо. — Я бы сказал, что ты опорочил это место, но нечего тут порочить уже, — Достоевский утирает губы рукавом, что лютый моветон, но делать нечего, вся вина на зачинщике, — И когда это в тебе проснулся такой животрепещущий интерес к искусству... Коля потирает руки, причудливо пожимая плечами, ступая следом за Фёдором к выходу из галереи: — Ну! Ты всегда вызывал во мне интерес! — Умолкни. *** Достоевский пялится. Не смотрит. Не окидывает взглядом. Не останавливает своё внимание. Именно пялится. На холсте распростерся он собственной персоной, с излюбленной виолончелью, что сейчас пылится в углу комнаты, накрытая белой рубашкой. Сама картина мрачная, отдаёт чем-то загадочным и печальным. Однако, вопреки этому, цвета выглядят мягко, а линии плавко, даже полюбовно как-то. И, судя по подписи в углу, вышло это полотно из-под руки Гоголя. Задумываясь, Фёдор многое понимает: и та сомнительная прогулка по галерее, и нетипичные ночные посиделки у лампы с какими-то бумагами, и появившаяся пачка акриловых красок. Он ждёт Николая с пары на кухне, выпивая третью чашку не очень изысканного чая по акции из магазина под домом, а портрет сидит на стуле напротив. Увидел б кто со стороны, подумал натюрморт сумасшедшей квартирки. Достоевский ничего не говорит, просто смотрит в упор, когда Гоголь бросает ключи на потертую тумбу. Коля воровато осматривается, хочет возмутиться, почему же товарищ не дождался его к чаепитию, а потом замечает холст, и все становится на свои места. Придурошный хохот раздается по всей кухоньке, и Федор жмурится. — Давно? Краснота щек крайне многозначительна. Гоголь не смотрит, что-то ковыряет у ногтя, губы кусает. — Пару месяцев. Достоевский будто прикидывает что-то, совсем умолкая, а Николай ну прям разнервничался! Трясущимися руками ставит чайник да разводит пакетик в кружке со сколом. Он понимает эту кружку. Он чувствует себя также. — Симпатично? Нравится хоть? Переживает. Сильно переживает. Федор видит это в каждом жесте. Неужели почерушки стали так важны для Гоголя, а он даже не удосужился заметить? — Симпатично. Отражает… меня. Кружка со звоном выпадает из рук Гоголя. Разбивается на много осколков. “Прийдется прибрать,“ — думает Достоевский. — Правда? Он ничего боле не говорит, лишь кивает, но иного и не надо. Николай тут же подсаживается рядом, громко хохочет и без умолку что-то рассказывает про то, как он вообще это сделал, переодически бросаясь вульгарными словечками. Федор не скупиться поругать его за это, потому что таинство искусства нерушимо. На смех Гоголя пробирает от этого еще больше. — Я вижу тебя именно таким: неприступным, мрачным и изящным, с затуманенной душой. Я думаю, Федор, ты моя Муза. Он смотрит такими преданными глазами, будто невзначай касаясь чужой руки — холодной и шершавой — и чувствует себя особенным, посвященным. Его Бог недосягаемый, сколько бы Николай не пытался. В агонии он целует Достоевского. Хотя, все происходит так резко, что больше похоже на то, что врезался губами в его. Федор кладет руку на чужую шею, и Гоголь улыбается в поцелуй. Он не знает, можно ли любить Бога такой грешной запретной любовью. И надеется, что нет, нельзя. *** Не очень грациозный сап окутывает комнату, и даже во сне Гоголь безумно улыбается чему-то своему. Федор вчитывается в книгу, что слабо освещает одинокая настольная лампа. Ему неуютно, он постоянно перекатывается с одного места за столом на другое, мысли не собираются во что-то цельное, а стоящая рядом кружка с кофе не бодрит, а заставляет нервничать. В какой-то момент Достоевский просто слоняется в полуночной тьме по комнате, и единственная дельная мысль в голове набатом отдается лишь, что с ним давно не было такой несобранности в разуме и теле. Раздражение от этого лишь разжигает нехорошие мысли. Он останавливается в углу возле холста. Смотрит неотрывно, проводит ладонью по давно застывшей краске, разглядывает такие знакомые, но в то же время такие чужие черты. Рука сама склоняется к той злосчастной рубашке, которая до этого завешивала виолончель, и теперь Федор ею закрывает портрет, как-то облегченно выдыхая. В постели Николай спит как-то уж больно неспокойно. Достоевский подходит к нему, еле заметно целуя в висок, так как целуют крайне непослушных, но все равно любимых детей божьих. На лице его обретается прежняя баюкающая безмятежность. И вот теперь Федор спокойно усаживается за книгу, и все мысли вмиг приходят в порядок.