Его любовь подобна аду

Знакомый запах просачивается в комнату, проникает в лёгкие и заполняет собой всё внутри. Тэхён растерянно крутит головой, стремясь найти источник аромата, глупо хлопает глазами, будто это поможет лучше увидеть и старательно принюхивается. Это точно он. Точно аромат Чонгука. Он ведь всегда пользовался какими-то сладкими духами, любил ненавязчивый аромат ванили и выпечки, а особенно имбирного печенья. У них дома всегда так пахло, в их небольшой, но такой родной квартирке на верхнем этаже с панорамными окнами и светлым интерьером. Этот аромат уже стал неким символом умиротворенности и безопасности. Тэхён сползает с кровати и, забывая про свои любимые, мягкие, уютные тапочки, босиком бежит к двери, но замирает в считанных сантиметрах от нее, не решаясь взяться за ручку. Пальцы слегка подрагивают, а мозг отказывается воспринимать всё происходящее как реальность. Они ведь не виделись так давно. Тэхён долгое время не мог насладиться этим любимым, сладким и таким родным ароматом. А теперь Чонгук здесь, прямо за дверью, нужно всего лишь открыть ее. Тело как будто ватное, оно отказывается слушать своего хозяина, ноги предательски дрожат, а сердце ходит ходуном, будто пытается вырваться из груди, сломав по пути несколько рёбер. Дверь открывается. Запах усиливается. Сердце пропускает несколько ударов, дыхание сбивается. И вот на пороге стоит Чонгук. Его любимый и такой родной Чонгук. Тэхён налетает на него, слегка ударяется грудной клеткой, но имеет ли это сейчас значение; виснет на шее и обнимает, обнимает, обнимает... Так бесконечно долго обнимает. По спине проходится табун мурашек, когда низкий, бесчувственный, с нотками стали голос где-то сверху спокойно и безжизненно говорит: "Проснись". Тело будто молнией пробивает насквозь. Тэхён отшатывается, ноги перестают слушаться, и он падает на пол тряпичной куклой, резко дёргается, открывает глаза и вот он снова лежит на полу в тёмном помещении, где пахнет гнилью и сыростью. Кажется будто плесень, что растёт по углам, уже полностью заполнила собой лёгкие, от чего каждый вдох даётся с огромным трудом. Запястья ноют: наручники уже давно содрали куски кожи вокруг себя. На полке, что находится на уровне глаз, стоят баночки с формалином, в них что-то плавает, но из-за скудного освещения разглядеть что-либо становится проблематичным. Где-то за тяжёлой металлической дверью, что находится напротив, слышится, как капает и разбивается об бетонный пол вода. Из дальнего угла комнаты доносится лёгкий звон ключей. Тэхён резко приподнимается на локтях, от чего запястья ещё больше начинают ныть, и, кажется, снова кровоточить, а по голове, словно кто-то невидимый и крайне жестокий бьёт кувалдой. Из темноты за ним наблюдает пара довольных глаз. "Он снова здесь", - мелькает в голове у Тэхёна мысль, но скоро она обрывается, потому что человек из другого угла комнаты начинает приближаться. Его шаги звучат слишком громко в этой звенящей тишине, они отражаются от стен и отзываются эхом в сердце.        Ощущение времени давно потеряно, непонятно какой сегодня день недели, то ли прошел час, то ли целые сутки, а может быть и месяц. Ноющая боль во всём теле стала слишком привычной, как будто она была с Тэхёном на протяжении всей его жизни. Спёртый, тяжелый воздух пропитал собой волосы, одежду, кажется, даже стены, заполнил лёгкие и не даёт вдохнуть полной грудью. Он обволакивает всё внутри, стараясь приникнуть в кровь и дойти до самого сердца. А ведь всего лишь месяц назад всё было совершенно по-другому. Когда Чонгук приходил с работы, Тэхён всегда бежал в коридор встречать его, долго обнимал и целовал так нежно, как только мог, а ему всегда отвечали взаимностью, гладили по спине и шептали ласковое, - «я люблю тебя». В их небольшой квартирке на верхнем этаже царила абсолютная идиллия, в воздухе витал сладкий аромат ванили, по утрам сквозь лёгкие шторы пробивались первые лучи солнца, а Чонгук собираясь на работу, наблюдал, как Тэхён во сне забавно кутался в одеяло, стараясь спрятаться от света, и недовольно сопел. Небольшая золотая рыбка, живущая в аквариуме похожем на шарик, была любимым питомцем. За ней всегда было интересно наблюдать, то, как она выпускает пузырьки воздуха, как прячется в водорослях. Каждый день Тэхён разговаривал с ней, иногда в шуточной манере жаловался на Чонгука. Она была другом и самым преданным слушателем. Но в один момент всё изменилось, их идеальный мир сломался, разлетелся на тысячи, а то и миллионы осколков, которые зацепили нежную кожу Тэхёна, оставили за собой кровоточащие раны, что уже никогда не затянутся. Маски были сняты, а наручники надежно застёгнуты на худых запястьях. Чонгук решил больше не претворяться, он и так слишком долго держался, играл в хорошего и любящего партнёра, скрывая свои истинные мысли. Порой он срывался, когда в постели чрезмерно сжимал шею Тэхёна, оставлял синяки на запястьях или кусал чужие губы до крови, но это было редко. Потом долго извинялся, оправдывая это всё тем, что «заигрался», а ему верили, потому что слишком сильно любили.        Тэхён никогда не забудет тот вечер, когда ждал своего любимого с работы больше положенного, приготовил праздничный ужин, по поводу полугода отношений, но выйдя в коридор встречать Чонгука, вместо теплого, полного любви и заботы взгляда, наткнулся на холодный и пустой. Он не придал этому значения, списав всё на то, что сегодня у его любимого было слишком много работы, он просто устал. Последнее воспоминание с того вечера это, как сильно кружиться голова, а Чонгук только самодовольно, надменно смотрит на то, как Тэхён медленно сползает по стене, прижавшись к ней спиной, не пытается помочь, даже ничего не спрашивает, лишь улыбается мерзко и похотливо. Дальше только запах гнили, вперемешку с ванилью, серые стены и боль, что разъедает душу и тело изнутри.              

* * *

      

Мозг не собирается принимать происходящее за реальность, старательно выкидывая, стирая из памяти воспоминания последней пары недель. Тэхён не хочет верить в эту действительность, ведь его Чонгук не поступил бы так с ним, никогда бы не ударил, не причинил вред, он же его любит, всегда любил, заботился и защищал. Но из темноты на него смотрят абсолютно пустые и настолько бесчувственные глаза, что даже тошно становится, а сердце, будто наружу выворачивается.        - Проснулся, Тэхён-и? – говорит Чонгук, присаживаясь на корточки и самодовольно улыбаясь.        И снова по телу пробегает табун мурашек, как только Тэхён видит на чужой одежде пятна крови, а в нос ударяет запах ванили, когда его резко хватают за подбородок, вынуждая смотреть в глаза. Улыбка медленно сползает с лица Чонгука, а брови недовольно сводятся к переносице. - Почему ты боишься меня, малыш? У нас же любовь, помнишь? – заливается громким издевательским смехом, знает ведь, что любил тут только Тэхён, и ещё сильнее сжимает свои пальцы на чужом подбородке. Голос Чонгука отражается от стен и оседает липкой пленкой, что неприятно стягивает кожу. У Тэхёна в груди зияющая дыра, на месте где когда-то было сердце. Чонгук вырвал его и без доли сожаления растоптал прямо на полу этого тёмного и сырого подвала, в тот момент, когда наручники застегнул на худых, практически белых запястьях, которые сейчас покрывает запёкшаяся кровь. Сил плакать или кричать больше нет, внутри лишь гнетущая, зловещая пустота вперемешку с липким страхом, что пронзает всё тело своими щупальцами будто стальными иглами.        Чонгук медленно убирает пальцы с подбородка, напоследок проведя большим-по чужим, потрескавшимся губам, встаёт и с мерзкой, самодовольной улыбкой отходит на пару шагов назад. Слышится звон ключей и скрип дверцы старого шкафчика, краска на котором уже давно облезла, затем небольшой шорох и приближающиеся шаги, а у Тэхёна снова сердце несколько ударов пропускает. Чонгук присаживается на корточки, держа в руках небольшую, пластиковую бутылку воды, которую уже заботливо открыл.        - Пей, малыш, у нас с тобой ещё очень много важных дел, поэтому тебе нужны силы, - голос мягкий, как когда-то говорил, стоя на кухне и готовя завтрак для своего «любимого».        Тэхён знает, что лучше не пить, знает, что нельзя доверять, но ничего сделать с собой не может, потому что организм настойчиво требует хоть немного воды, всего лишь парочку глоточков. Руки трясутся, поэтому аккуратно взять бутылку не получается, несколько капель падает и разбивается об бетонный пол, но долгожданная жидкость всё таки попадает в полость рта, а затем болезненным комом стекает по пищеводу, оставляя после себя горькое, вяжущее послевкусие. Тэхён закашливается, пытаясь вытащить обратно воду, что органы изнутри разъедает, но уже слишком поздно…        - Что ты туда добавил? – тихо хрипит, всё ещё пытаясь откашляться.        - Метадон, малыш. Тебе нравится? – и снова этот мерзкий, животный оскал. А у Тэхёна перед глазами всё плыть начинает, баночки на полках двоятся, и без того тусклый свет становится ещё более тёмным и идёт мелкой рябью. Тело настолько лёгкое, будто из ваты состоит, запястья больше не болят и смех из груди рвётся.        Тэхён откидывается назад, ложится на пол и, кажется, ударятся об него головой, но сейчас это не имеет значения. На потолке начинают мелькать яркие, цветные пятна, которые складываются в причудливые узоры, а затем рассыпаются на миллионы отдельных осколков. Стены уже не кажутся такими серыми, а слизистую носа больше не разъедает этот гнилой, спёртый воздух, что раньше в лёгких оседал тяжёлым грузом, обволакивая их изнутри невидимой плёнкой. Тэхён улыбается, глядя в потолок и повторяя указательным пальцем контуры ярких узоров, а с губ то и дело срывается непроизвольных, тихий смех.        Чонгук самодовольно наблюдает за прекрасной картиной, что разворачивается у него на глазах: его «любимый» счастлив, он ведь улыбается, он такой открытый и беззащитный сейчас прямо перед ним, словно действительно ребёнок. В голове невольно всплывает образ Тэхёна, который метался на их большой, мягкой кровати, до побеления костяшек сминал простынь, не зная, куда себя деть, в те моменты, когда его ягодицы сжимали сильные руки любимого, а из груди без остановки вырывались неконтролируемые стоны, заполняющие собой все свободное пространство комнаты. Чонгук отходит на пару шагов назад, набюдая за тем, как развалившийся, на полу звёздочкой, Тэхён громко смеётся, достаёт из уже знакомого шкафчика очередную небольшую бутылочку и какой-то металлический предмет, сталь которого даже в таком тусклом освещении подвала красиво блестит, переливаясь от тёмно-серого к белому. Мозг снова подкидывает картинки из прошлого, напоминая о светлой квартирке на верхнем этаже, что была наполнена теплом и уютом, но всё это уже не имеет значения, потому что серые стены и сырой пол изначально были предназначены лишь для одного человека.        Чонгук подходит и, присаживаясь на корточки, хватает Тэхёна за лодыжку, сильно сжимая её: возможно, потом останутся синяки, но это никого не волнует. По телу проходится табун мурашек, сердце бьётся быстрее, практически оглушая своими ударами, а глаза блестят по-дьявольски хищным взглядом – слишком уж манящее и сексуальное зрелище. И снова в голове картинка, как Тэхён на простынях метался и как стоны эхом отдавались, а в джинсах непроизвольно становится до боли тесно. Чонгук наклоняется и проходится языком по чужой ноге от лодыжки до колена, вырисовывая узоры, похожие на те, что по потолку разлетались, поднимается выше, переходя к внутренней стороне бедра, и срывается на грубые поцелуи, периодически покусывая нежную кожу, стоны сверху становятся уже настоящими, а не фантомными, звучащими только в голове.        - Ты такой красивый, малыш, - садится на чужие бёдра, нависая сверху и глядя в черные глаза, в которых практически не видно радужку, кладёт руку на шею, сдавливая ее, а Тэхён только улыбается и тихо стонет, выдыхая последний воздух из лёгких. У Чонгука крышу сносит от такого зрелища, но он ведь не этого хотел, значит, увлекаться не следует, поэтому он наклоняется, впиваясь в чужие губы, прикусывая нижнюю до крови, и возвращается к лодыжке, снова крепко сжимая ее.        У Тэхёна в голове белый шум, как будто кто-то вытащил все мысли, разорвал на мелкие кусочки и обратно в черепную коробку небрежно запихнул, потеряв некоторые из этих обрывков. Они носятся внутри, будто стараясь наружу вырваться, но выхода для них нет и собрать их воедино возможным не представляется и от этого ещё веселее становится и громкий смех наружу рвётся. Чонгук берёт дерматом, который он достал из шкафчика чуть ранее, подносит его к чужой голени, выбирая более удачное место, шепча: «Потерпи немного, малыш, это совсем не больно». Капли крови падают на бетон, разлетаясь мелкими осколками и окрашивая собой пол в ярко алый цвет и если бы не заливистый смех, что отражается от стен и заполняет собой всё пространство, то звук медленно вытекающей жизни, вероятно, был бы слышен. Чонгук дорезает один лоскут, откладывает его на металлический поднос, который стоит неподалеку и принимается заливать свежую рану перекисью из той самой бутылочки, что достал вместе с дерматомом – нельзя, чтобы его «любимый» истек кровью так быстро, у них ведь ещё так много совместных планов на ближайшее время.        Тэхён видит красивых, цветных бабочек, что по всей комнате порхают, расправляя, а затем, складывая свои крылья. Они заполонили собой всё пространство, сидят на потолке, облепили стены, некоторые подлетают настолько близко, что кажется, будто их рукой поймать можно. Одна садиться на кончик носа и немного перебирает лапками, поднимается выше, к переносице, от чего Тэхён чихает и бабочка из-за резкого, громкого звука улетает к потолку.        Чонгук немного поворачивает чужую ногу, стараясь найти более подходящее место, но ему ничего не нравится и он переводит своё внимание к другой голени, сжимая ее до побеления костяшек. Снова дерматом и новый лоскут кожи уже лежит рядом с первым, а на полу становится всё больше крови, несмотря на все предпринимаемые попытки ее остановить. Чонгук наклоняется к чужой ноге и проводит языком по открытой ране, слизывая выделяемую жидкость: ему хочется почувствовать своего «любимого» полностью, ничего не упустить, ни единой капельки. В нос отчётливо бьёт запах металла, но в этом и есть всё наслаждение. Чонгук вдыхает полной грудью, стараясь всеми рецепторами впитать этот запах, смешать себя с Тэхёном, дать ему проникнуть даже в лёгкие, закатывает глаза от удовольствия и шумно выпускает воздух. По телу пробегается волна наслаждения, которая в кончиках пальцев отдаётся мелким покалыванием, а затем вновь разносится словно цунами, накрывающее город и сносящее всё на своём пути.        - Ты, наверное, проголодался, Тэхён-и, давай поедим? – вновь усаживается на чужие бёдра и пододвигает к себе металлический поднос, испачканный кровью. Рука уже привычно опускается на шею, слегка сдавливая ее, под пальцами чувствуется биение сердца, что заходится в бешеном ритме. Воздух в лёгких заканчивается, а перед глазами по-прежнему бабочки, что всё помещение собой заполнили. Чонгук грубо, с нажимом перемещает руку на чужой подбородок, вынуждая открыть рот: «Будем ужинать, малыш». Берёт с подноса один лоскут кожи, задумчиво крутит его перед своим лицом, наслаждаясь проделанной работой, и проводит кончиком языка, слизывая капли крови. Он сильнее сжимает пальцами подбородок и медленно опускает в чужой рот уже холодный и изрядно остывший кусок кожи, затем надавливает на нижнюю челюсть, вынуждая сомкнуть ее с верхней. Зубы с силой ударяются друг о друга, а у Тэхёна темнота перед глазами и монотонный звон в ушах. Он продолжается смеяться, кашляя собственной кровью, которая каплями на лице оседает и металлической коркой высыхает, стягивая нежную кожу.        - Жуй, - не просьба – приказ, которому Тэхён не задумываясь, следует, широко улыбаясь и разрывая собственную плоть на мелкие, отдельные кусочки, которые в горло лезут, перекрывая доступ к кислороду. Скулы сводить начинает, но его это не волнует, он даже боли не чувствует, продолжая жевать и наблюдая за бабочками на потолке и стенах, размахивая руками в попытке поймать этих цветных и таких свободных существ. Пыльца с их крыльев оседает на лице, заставляя морщиться и оставляя после себя лёгкий блеск, заметный даже в таком тусклом освещении. Бабочки начинают метаться по комнате, бьются о стены и безжизненными телами падают на пол. Они сталкиваются друг с другом, ломая некогда яркие, узорчатые крылья, которые теперь мелким пеплом на всех поверхностях оседают, садятся на лицо, пытаясь заползти в глаза, нос и рот, царапают нежную кожу своими лапками, оставляя после себя кровоточащие раны, словно от осколков разлетевшегося стекла. А Тэхёну страшно, но от этого ещё сильнее смеяться хочется, и сдерживаться он не планирует, да и не может. Во рту тем временем измельчается уже второй лоскут кожи, кровь окрашивает некогда белоснежную улыбку в тёмно-алый, вытекает через уголки губ, спускаясь по щекам и капая на пол.        Заливистый, громкий смех разносится эхом по всему помещению и ласкает слух Чонгука, который заботливо гладит своего «любимого» по голове, пропуская сквозь пальцы чужие волосы, как когда-то делал, обнимая и пытаясь разбудить по утрам. Мечта, что этот долгий год крепла и теплилась на подкорках сознания, наконец-то стала реальностью, теперь практически все желания осуществились и это не может не радовать. Чонгук до сих пор хранит первую фотографию Тэхёна, которую сделал пока тот мирно сидел с другом в кафе, хранит скриншоты переписок с чужой взломанной страницы, которые периодически перечитывает и с неистовой силой ревнует, несмотря на то, что в итоге выбрали его. Он прекрасно помнит, как пытался узнать расписание занятий в университете, чтобы потом подолгу сидеть в машине около входа, ожидая лишь одного единственного человека. Помнит, как спустя несколько месяцев в таком режиме, все таки, решил подсесть в кафе за столик к этому невероятно красивому незнакомцу, жизнь которого уже знал наизусть.        Бабочки все также продолжают липнуть к лицу, их как будто магнитом тянет, а Тэхён в попытках убрать их, размахивает руками и ногтями сдирает нежную кожу, после чего остаются красные полосы, местами кровоточащие. Чонгук молча убирает пальцы с чужих волос, напоследок оставляя легкий поцелуй на лбу, и достает небольшой, но при этом невероятно острый скальпель.        - Прости, малыш, но так нужно. Я люблю тебя, - единственное, что он произносит, перед тем как подносит холодную сталь к коже на чужой, тяжело и резко вздымающейся груди.        Кровь небольшими ручейками стекает по ребрам, стремясь как можно быстрее достигнуть пола и заливая собой все пространство под медленно холодеющим телом. Тэхён больше не дышит, а на его груди красуется надпись «нанын хананим».