Любовь зарядила...

      На улице плюс двадцать с хером, но Коконой ёжится, запахивает плотнее борта пиджака. Между тем точно знает — не поможет. Он стоит тут уже минут пятнадцать, и всё это время с неба льёт вода. Будто кто там кран открыл. Будто Бог просто забыл бросить кусок минеральной соли или какую химозно-фруктовую бомбочку. Они практически в бассейне, город вот-вот смоет к херам, а этот клоун всё никак не уймётся.       — Слезай!       Повышает голос Хаджиме, силясь перекричать барабанящие по крыше капли. Шлёпает носком лакированной туфли по луже, а руками по мокрым карманам — пачка ожидаемо измята, набухший картон расслаивается и противным мелкими огрызками цепляется за влажные пальцы.       Хочется курить.       Хочется курить, и чтобы этот придурок наконец уже или слез, или всё-таки ёбнулся.       Санзу тянет уголки губ к ушам, обнажает сияющий в темноте ночи оскал, обрамлённый двумя уродливыми шрамами-звёздочками. Перехватывает перила левой, правой — вторит движениям Коко. В отличии от Хаджиме, у него даже промокших сигарет не нашлось. Они в пиджаке, в тёплом офисе на мягком кожаном диване, пока он — виснет за перилами крыши, изображая из себя невесть что. Ёрничает, показушно скалится:       — Коко, дай закурить.       Растягивает елейно гласные, а тем временем потоки воды с неба мешаются со слезами на щеках. Каблук скользит по бортику. Харучиё заваливается, кренится на бок и грозится в действительности рухнуть вниз. Он вздыхает слишком спокойно для человека, изо всех сил цепляющегося за жизнь и решётки бордюра на крыше сорокаэтажного здания.       Хаджиме вздыхает чуть глубже.       Он подходит совсем близко. Опасно близко. Кажется, что едва протяни руку и можно ухватиться за липкий ворот шёлковой рубахи. Притянуть к себе, помочь выбраться. Или же… столкнуть вниз. Помочь избавиться от грызущего изнутри чувства вины и боли, растекающейся по венам пережжённым на алюминиевой ложке героином.       Волосы Харучиё яркими кляксами свежей краски марают дорогой материал. По светло-голубому шёлку его сорочки расходятся неоновые пятна, в темноте похожие на кровь. Чуть менее насыщенно, но также эффектно.       Коконой опрометчиво хватается за чужой галстук и тянет на себя. Нос к носу сталкивается, заглядывает с вызовом в искрящуюся напротив лазурь. За жидким крошевом слёз блестит чернющий зрачок, ширится, тесня собой тонкую кайму радужки. Гипнотизирует и затягивает. Хаджиме сильнее впивается в натянутую словно поводок атласную удавку и подаётся вперёд.       Санзу не отступает — некуда. Руки его трясутся, но не отталкивают. Он смотрит как завороженный в мазутную чернь раскосых глаз — в ней вся темнота летней беззвёздной ночи. В ней — дотлевающий на дне зрачка огонёк, бывший некогда страстью. В ней — отголоски давно отболевшего, пережитого, пережёванного и выброшенного за ненадобностью. Коко улыбается ему одними глазами. В уголках крошатся кусочками подводки идеальные стрелки. Его любимые.       Хаджиме облизывает верхнюю и шепчет на выдохе Останься. И целует.       Целует так, как до этого не целовал ни разу. Будто взаправду боится. Боится потерять единственного человека, с которым способен разделить холодную постель, до блевоты жидкий кофе из автомата на первом и яд собственного сарказма во время их утренних перебранок в холле.       Харучиё отвечает. Толкается языком в мокрые от дождя губы, слизывает прохладные капли из уголков. Пальцами ведёт по впалой щеке, убирает за уши тяжёлые отсыревшие пряди волос. Дышит горячо, шумно втягивает носом воздух. И медленно отстраняется.       Невысказанное Прости скользит подошвой туфли по карнизу.