envious and eruptive/завистливый и пылающий

Эйгон был дерзким и жестоким ребёнком; перворожденный, истиннорожденный наследник короля Семи Королевств. Его появление на свет было для жителей Вестероса связано с болью с самого начала. Рожден из чрева сломленной женщины; женщины, которая надеялась, что семя ее Короля увянет и ослабеет внутри нее. Женщина, которая ежедневно молилась и умоляла на коленях, чтобы сын – седовласый и свирепый – так ярко видевшейся ей во снах-кошмарах – не стал бы выкорчевывать все хорошее и милосердное внутри себя. Но ночь за ночью зверь рычал в ней, изливая свой нечестивый огонь в ее священное чрево. В то время, когда она тихо плакала, слезы покрывали ее розовые щеки и кожу между бедер. Доказательства неверности ее мужа ломали ее изнутри, распространяясь как лесной пожар. Его семя, разрастаясь в ее теле в течение девяти месяцев, привело к появлению кричащего младенца – всполоха пламени, раскаленного и полного ярости, оставляющего после себя видение – не кошмар, а реальность – с переломанными костями и кровью. И эта женщина – нет, эта жена... мать, знала о рождении своего сына, понимала, что умрет. И Эйгон жил с этим невидимым бременем. Первенец, который разорвал живот своей матери пополам, чтобы вырваться когтями и выползти из глубин семи преисподней. Мальчик, который был таким же зверем, как и его дракон, неистовый огонь, завернутый в золотую шкуру. Юноша, внутри которого горел огонь, пылающий под замой землей, который неуклонно вспыхивал и горел, пробуждая его эгоистичную природу. Он всегда думал только о своем собственном удовольствии. Принц-дракон всегда диктовал свои условия с того момента, как научился говорить, всегда добиваясь своего. Его проклятый дядя постоянно напоминал ему, что Эйгон, как меч - второй своего имени, а не первый, и никогда не будет достоин им владеть, если только это не острый клинок Завоевателя, пронзающий сердца тех, кто бросает ему вызов. Дядя, который был единственным человеком, которому было позволено когда-либо делать ему выговор или высмеивать его; его отец, слишком уставший, чтобы даже моргнуть или пробормотать хоть слово в его адрес. Эйгон был слишком высокомерен, чтобы освоить искусство боя с валирийским клинком. Он был слишком нетерпелив, чтобы учиться, слишком занят, чтобы слушать кого-либо, особенно своего дядю. Эйгон был одинок и самостоятелен; он жаждал только того, что приносило удовольствие его телу. Вино, шлюхи и гнев были его спутниками при малейшем неудобстве... Пока. Пока она не появилась на свет – спокойная и бледная, с темно-сиреневыми глазами, которые мерцали и сверкали, смотря на него, словно звезд, застрявшие в огромной и бесконечной ночи. Никто никогда не улыбался ему и не выказывал ни капли радости. Все они винили его; проклинали его вполголоса. Но она просто посмотрела на него, схватила его за палец своей крошечной ручкой и улыбнулась. И Эйгон сразу понял, что, возможно, боги действительно существовали. Старые или новые; ему было все равно, потому что они ответили на молитвы, которые он никогда не произносил вслух. Желания, которые терзали его разум и сны – сны о седовласом ангеле, похожем на того, что смотрит на него снизу вверх, невинном и нетронутом мировой болезнью. Сердце Эйгона забилось быстрее и пропустило удар, переполненное незнакомыми ему эмоциями; ему было отказано в этом все эти годы. До сих пор он думал, что получил все, чего желал и заслуживал. Потому что Рейнира была тем, в чем он действительно отчаянно нуждался. И только она могла побороться и заполнить ту пустоту глубоко внутри него. Она была бы его искуплением и раскаянием. Его маленькая Рейнира станет его вторым шансом. Второй шанс со вторым рожденным короля. Его сестра, украшенная серебряным звездным светом, которая, как он поклялся, однажды станет его женой – королевой и матерью его детей. Так было до тех пор, пока их дядя не увидел ее впервые. Мягкость во взгляде и привязанность в голосе; неслыханная сладость, неизвестная Эйгону. Его маленькая Рейнира вцепилась в палец их дяди точно так же, как она держалась за его собственный. И она хихикнула. И счастливо булькнула. И Эйгон никогда не испытывал подобной ревности – яма в его животе бурлила от едкой горячей лавы, извергающейся и летящей во все стороны. Но он промолчал, прикусив язык, чтобы сдержать желчь. Он в ярости сжал кулаки, призрак ее крошечного прикосновения все еще покалывал его кожу. И это то, о чем он думал годами; ее божественное прикосновение к его нечестивой коже – каждый раз, когда он видел свою сестру с их дядей. Дядей, который продолжал дразнить Эйгона, а его младшая сестра покачивалась на его дряхлом колене, притворяясь, что его племянника, его будущего короля, не существует. Его дядя Деймон понял, что Рейнира была слабым местом Эйгона, и использовал это против него. Деймон дразнил его ею, обучая ее всему тому, чему он пытался научить его – ее неплохой валирийский в таком нежном возрасте, когда он едва знал четверть этого языка, был ударом по самолюбию Эйгона. Тем более, что они говорили это при нем – еще один способ для второрожденного унизить перворожденного. Но Эйгон никогда не позволял этому беспокоить себя, потому что неземность Рейниры, свет, который она принесла в его жизнь с первого дня своего появления в ней, держали его демонов в страхе. Ее мягкость успокоила бурю, бушевавшую внутри него. Но ее драконий огонь, ее гнев были чем–то таким, к чему ни он, ни их дядя никогда не были готовы. Особенно после того, как она узнала о предначертанном ритуале. Ритуал, который все женщины, в жилах которых течет кровь Таргариенов, должны пройти, когда достигнут совершеннолетия. Она кричала и ярилась, когда их дядя рассказал ей, и она сбежала от него, и Эйгон был рядом, чтобы поймать ее, когда она упала в его объятия, покрасневшая и сердито плачущая, ничего не понимающая почему, почему, почему. Он просто молчал, убирая волосы с ее заплаканного лица и нежно проводя костяшками пальцев по ее затылку, как он сотни раз заставлял своего дядю делать в этой сцене. Эйгон ничего не мог сказать, потому что впервые за много лет был доволен; он был безмерно рад, что слова их дяди заключили его разгоряченную сестру в его объятия. Что это он касался ее божественного тела, охваченного драконьим пламенем, и только он мог успокоить ее. И ее брат, рожденный из огня, крови и сломанных костей, убил бы своего дядю, чтобы поохотиться и заполучить ее; пока кожа его сестры не загорелась другим лихорадочным драконьим огнем – огнем, полным желания и отчаяния по отношению к нему.