Двое из ларца

Стоя в тот вечер у клуба «Secret Room», Петя и подумать не мог, что его жизнь вот-вот круто изменится. Хотя нет — мог и думал, но совершенно не о том. Щёки покалывало от лёгкого мороза. Руки мелко потряхивало, слизистую носа нещадно сушило. Ему нужна была новая доза, ему самому, не Гоше. Гоше вообще следовало бы завязывать, не ровен час — передознётся. Петя на днях едва не перебрал, дико хуёвило, сердце колотилось, как бешеное, но чудом пронесло. И он нуждался в ещё одном грёбаном чуде, побольше размером — примерно вон как тот парень, высоченный и широкоплечий, стоящий у стены. Петин взгляд сразу упал на него из-за похожего стиля одежды, и по-детски яркая зависть захлестнула на мгновение — хочу быть им, чтобы отец мной гордился, чтобы не называл сопляком, не высмеивал попытки встать на одну ступеньку с ним… Потом вспомнилось, что отца он заложил Денису Сергеевичу, и от самого себя вновь стало тошно. Одна мама ещё видела в нём что-то хорошее. Нина силилась разглядеть что-либо за пеленой кокса, но получалось ли? Хуй знает. И Гоша, да, преданно таскался за ним, но Петя давно не делился с ним тем настоящим, что кипело и булькало внутри, так что не был уверен, что Гоша с ним не из-за кокса. Почти постоянно обдолбанный, сейчас Петя потерялся во времени и пространстве, одинокий и жалкий, слишком мелкий, чтобы внушать уважение одним своим видом — вроде того парня у стены, одетого практически как он сам. Этому парню не пришлось бы брать гонором и голосом, зарабатывать уважение своей команды, таскаясь с ними на рейды по клубам. В ФСКН не принято офицерскому составу тусоваться с челядью, офицерский состав сидит по тёплым кабинетикам и чинно-благородно перебирает бумажки. У Пети такого варианта не было. Проклятый своей громкой фамилией и субтильным телосложением, он везде видел снисходительные ухмылки, мол, золотой мальчик, пробился через папку. Давайте будем закрывать глаза на то, что он ничего из себя не представляет. И он жопу рвал, из кожи вон лез, чтобы всё-таки представлять. Отбросив кодекс иерархии, пришёл к парням своего «ударного» отряда и начал с азов. Что, куда, где, сколько брать, как оформлять. Высказывал соображения — тут же слушал поправки более опытных, сосредоточенно щурясь. И ездил, ездил, ездил. Брал наркоманов, пиздился, когда это требовалось, по капле выбивал себе уважение — сначала ударного отряда, потом и всего отдела. Лютое психоэмоциональное напряжение дало о себе знать, когда новый начальник полушутя сказал, что годам к сорока такими темпами Хазин, может, до старлея дослужится. Кто, мол, вместо документов носится по клубам, заведомо зная, что улов там небольшой? Психанул. Начал долбить — отец тогда столкнул их нос к носу с Ксюхой Коржавиной, дочуркой своего босса, та предложила, а Петя не отказался. Кокс ударил в голову, придал бодрости, накинул фальшивого счастья — и на волне эйфории Петя поступил максимально хуёво. Он выбрал борзого мальчишку, понаглее да поголосистее, сунул ему пакетик ксюхиного кокса с заранее потёртыми пальчиками в карман и, пока дурачок орал и топал ногами, пиздец волновался, что кто-то просечёт. Никто не просёк, прокатило — пацана досмотрели, хотя Петя чуть не забыл о понятых, хотя почти спалился на своей твёрдой уверенности, что задние карманы тоже надо вывернуть. Мысленно Петя убеждал себя, что всё равно парень наркоманил, не взяли бы его с товаром сейчас — потом бы взяли… На слушании по мере пресечения опомнился, конечно, когда увидел зашуганного мальчишку, похожего на него самого. Только у Ильи Горюнова, так звали несчастного дурачка, не было папаши в органах — была одна лишь мама, приличного вида учительница, комкавшая в руках глаженый белый платок всё заседание. А Илья встретился с ним глазами, сверкнул лютой ненавистью во взгляде и отвернулся. Стоя на коленях в едва не ставшей роковой подворотне, Петя вспомнил зачем-то, как рванул к отцу, чтоб успеть до суда, но Юрий Андреевич наорал на него, назвал позором семьи, сказал, мол, все так порой делают, чтобы по службе подняться. «Или мы, или они». Илья смотрел на него, как на морального урода. «Поговори со мной!» Или мы, или они. Блеск решеньице, конечно. Вот Петя и решил потом, глядя в глаза Денису Сергеевичу, когда тот его к стенке припёр: или он, или отец. И выбрал себя в кои-то веки — ради Нины, ради попытки обрести свободу. Только нихуя не получилось — закопался глубже, по самую маковку увяз во лжи и сетях, которые ёбаный фэбос плёл вокруг него. Понял поздно, когда отец уже окрестил его Иудой и фактически отрёкся. Всё же, какой-никакой он был — а отец… С Денисом Сергеевичем тоже на волне дела Ильи получилось. И бросить кокс после этого — не вышло. Чувство вины глодало душу голодным волком. Так и повелось — от случая к случаю, от дорожки к дорожке… За семь лет Петя капитально сторчался бы, если бы не инстинкт самосохранения — с виду не скажешь, но он, блядь, был. Петя периодически бросал, завязывал, срался с Ксюхой, разбегался — и отец его, как щенка ёбаного, кутёнка, за шкирку тащил обратно, пинал кирзовым сапогом навстречу коржавинской дочурке — не разочаровывай, мол, уебан малолетний. Для отца-то он уебаном малолетним всегда оставался, как ни крутись. Петя, конечно, не совсем был дурак — из кожи вон лез, чтобы Ксюхе нравиться. А она хотела одного — кокса и трахаться. Ей эти Петины ужимки до фонаря были вообще — ну ухаживания и ухаживания, батя-то подороже подарки делает. Хоть наизнанку вывернись ты, Петя Хазин, а ни богаче, ни выше ростом ты не станешь. Карманный чихуахуа для московской Пэрис Коржавиной, вот ты кто. От этого — от себя, от обречённости грёбаной, от отцовского давления — тошнило. Петя бухал, когда мог, но ради команды держался, хорохорился, ебашил теперь по настоящим делам, избегая подбросов, как огня. Хватало для движения по карьерной лестнице, но еле-еле. Зубами и когтями приходилось выцарапывать каждый шаг, драть глотку, отстаивать каждое задержание «золотой молодёжи», биться за слово своих людей, фиксировать на камеру, чтобы самого за превышение не упаковали… Петя заёбывался, измочаливался в тряпку — и в очередной раз поддавался Ксюхиным уговорам. Он делал это всё чаще и чаще, пока не начал долбить регулярно. Под коксом он был весь — страх и ненависть в Лас-Вегасе, безбашенный и бешеный. Таким Денису Сергеевичу в лапы и попался, тёпленьким и мягоньким, только и могущим, что бессильно огрызаться на усмешки. Лакомый, блядь, кусочек. Обвесился ярмом, напуганный нарисованными перспективами, сдал с потрохами отца — всё равно бесило, как он обходился с матерью, но — зря. Денис Сергеевич притворялся добрым и мягким, а потом затягивал Петю в трясину своих делишек. Болотная тина смыкалась над головой, перекрывая воздух, и оставалась только воля хозяина, а Петя становился безвольной куклой, посыльным, покорным исполнителем. Якшался с чеченцами, изгалялся над ними в телефонной книге — в крохотной зоне собственного контроля, маленьком айфоне. Оставалась вроде бы Нина, его пятнышко света, крохотное солнце — но и насчёт неё родители заронили ядовитые зёрна сомнений. Петя — наркоман, он не обманывался. Он, такой как есть, был беременной Нине не нужен — хотя всей душой, всем сердцем отчаянно мечтал о семье, о собственном доме. Ребёнка Петя одновременно боялся и желал: боялся, потому что ответственность и непонятно, вдруг отец прав насчёт меркантильности минской лимиты, которой Нина всё-таки была, а желал… Ребёнок — существо, отвечающее безусловной любовью в ответ на заботу. Петя сам по глупости продолжал обожать отца — умом ненавидел, презирал, но наивное сердце просило отцовского признания. Петя сильно, по-звериному искренне нуждался в том, чтобы его любили… Написал же Нине письмо — да так и не отправил в пылу сомнений. Вместо этого получил по голове до сотрясения и мог бы совсем погибнуть, если бы не Игорь, мать его, Гром. Всё это Петя катал в голове и потом, очнувшись на больничной койке, не мог перестать обдумывать, пока Игорь, как собака-спасатель Лесси, про которую Петя смотрел в детстве мультфильм, упрямо тащил его вперёд, прикрывая собой и давая выплыть наружу из болотной тьмы, отдышаться наконец. После бесконечности тотального контроля внешнего «у меня всё хорошо», который нельзя было отпустить даже рядом с Ниной, Петя вдруг получил своего собственного волшебника — не в голубом вертолёте с эскимо под мышкой, но умеющего быть самым взрослым человеком в комнате и брать на себя ответственность. Ответственность за Петю. Безумие. Разве так можно было? Оказалось — можно.

***

Слёзы текли по щекам сами собой. Сон — не полноценный отдых, а так, небольшой перерыв в разыгрывающейся ломке — совсем не снял усталости. От челюсти Игоря, в которую Петя упёрся лбом, шло ровное, успокаивающее тепло, странным образом контрастирующее с холодом, идущим от кафеля стен и пола. Хотелось закрыть глаза и застыть так навсегда, отдать свою жизнь в руки кому-то более сильному, лучшему, чем он сам. Петя ведь тогда у клуба именно потому споткнулся взглядом на гладко выбритом, не напоминающем себя, одетом в похожие на его собственные шмотки Игоре — будто призрака увидел. Отец всегда мечтал вслух о таком сыне: высоком, мощном, красивым не аристократической изящностью черт и породистой бледностью, а строгой мужской красотой, чтобы от одной суровой линии челюсти у всех вокруг поджилки тряслись. Петя не мог переродиться в другом теле — не бывать ему идеальным сыном, значит. Всю жизнь пытаться допрыгнуть до недостижимой планки и кусать локти. — Петь? — Затылка коснулась широкая ладонь, легла осторожно, заскользила по волосам. — Ты плачешь, что ли? — Иди нахуй, дядь, — сипло ответил он, глубоко вдыхая. Пах Игорь тоже просто охуенно, причём сам по себе — горьковатый аромат одеколона уже выветрился. — Ну чего ты грубишь-то сразу, — в низком, грудном голосе перекатывались гулкие ноты. Игорь, когда говорил, вибрировал, как большой кот. Петя в детстве хотел такого, но питомцев не разрешали, даже хомячка. — Не умею по-другому. Разучился. Честно, как на исповеди. Но это как признаваться во всех смертных грехах любимому супергерою детства. Петя ещё когда впервые видео Пчёлкиной смотрел, всё думал, что этот Гром типа Человека-Паука, только методы у него пожёстче. А моральный кодекс общий — большая сила, большая ответственность. — Тогда мы похожи ещё больше. — Игорь усмехнулся, погладил осторожно по подрагивающему плечу — Петя и не заметил, что его трясёт. — Я тоже такой… Невыносимый. Девушка моя часто жалуется. Из-за объятий разматывало. Прям до слёз. Наверное, если едва не сдохнуть, получить сотрясение и не обдолбаться, когда ломает, кукуха делает ручкой и говорит, мол, пока, долбоёб, увидимся в следующей жизни. Объятия стали крепче. Игорь чуть развернулся, притянул его ближе к себе, и Петя разрыдался — как маленький, когда года в четыре боялся грозы и бегал к маме по ночам. Отец ругался, на чём свет стоит, мать вот так же прижимала его к груди и пыталась увещевать: «Юра, Юрочка, он совсем малыш, он боится…». — Блядь, — всхлипнул Петя, пряча лицо у Грома на груди. — Какое ж я… Жалкое… Ничтожество. — Хуйня, — вдруг раздалось над самым ухом. — Ты вот убивал кого-то? От неожиданности Петя замер, мысли собрались в кучу. — Нет, — выдохнул он, вытирая слёзы. — Нет, конечно, нет. Я ж в ФСКН работаю, не в уголовке. У нас и некого… — А я убивал. Не сам, но… Из-за меня человек погиб. Очень хороший. Игорь отстранил Петю от себя, и тот обхватил себя за плечи. Зубы отстукивали какой-то рваный ритм, дрожь всё не успокаивалась, но сон как рукой сняло — и переносить ломку стало чуть легче. — К-кого? Простой вопрос. И от него Игорь превратился в каменное изваяние самого себя. — Отца своего. Петя распахнул веки, затаил дыхание. Даже дрожь на несколько секунд прекратилась. Тупо выдавил из себя: — Чё? — Чё слышал, — Игорь уткнулся взглядом в пол, ухватил торчащую из пледа нитку, покатал её между пальцами. — Папа у меня в УгРо тоже работал. Ну, как я щас. Я у него пулю спёр — девяностые, друг мой устраивал типа шоу… Зарабатывали как могли, знаешь. Ночью — перестрелка. И этой пули ему не хватило, чтобы… Голос его сорвался, и Игорь замолчал. Дёрнул нитку сильнее, собирая ткань пледа гармошкой. Петя молчал, не зная, что сказать. Собственные проблемы вдруг показались ему мелкими и незначительными — по сравнению с тем, как если бы он жил, зная, что отец погиб из-за него. Любимый, видимо, отец. — Сколько тебе было? — Двенадцать. Сипло, беззащитно совсем. Петя стиснул зубы, протянул руку и накрыл ладонью его колено. — Я не думаю, что ты… — Это был я, да, — Игорь повернулся, посмотрел прямо в глаза — шторм и буря, захочешь — не забудешь. — Но с тех пор я думаю, что если в человеке что хорошее есть, если он не убивал — то не совсем потерянный. Я вот мент, для многих менты — цепные псы режима. Собакам — собачья жизнь. Неужели ты ничё хорошего в жизни не сделал, Петь? Ты подумай. Сдаться просто. А ты исправь, что натворил. Может, не всё ещё потерял? Почему-то сразу вспомнилась Нина. Самое начало, когда одиннадцатого января они начали переписываться — кололи друг друга, как ёжики, пристраивались, примеривались. И солнечный отпуск, то видео, где орали: «Счастье есть!». — Не всё, — сорвалось с губ простое, лёгкое, как пёрышко. Осознанием же долбануло как кувалдой: сегодня ночью мог бы ты, Петя Хазин, валяться где-нибудь в канализации, куда тебя скинул тот бывший студентик. Подох бы, глядя на закрывающийся над головой люк, и никогда бы не узнал, кто там у Нины должен родиться. Игорь ждал. Сидел, смотрел в упор — и ждал. Суровый, как закон в латинской поговорке, но Петя чувствовал — если сейчас найти аргументы, всё рассказать, сдаться, то под каток попадёт не он, а те, кто по-настоящему этого заслуживает. — Ну тогда рассказывай, — хрипло приказал Игорь, накрывая его ладонь своей. Петя открыл рот. Закрыл. Вновь замутило. — Ща… — Шепнул он и вцепился в обод унитаза, склоняясь ниже, чтобы не дай бог на кафель. Вывернуло снова — желчью. Горячая Игорева ладонь опустилась между лопаток, погладила. Петя поморгал слипшимися от слёз ресницами, взял протянутый стакан с холодной водой. Глотнул немного. Полегчало. — Может, съешь чего? — предложил Игорь негромко. Петя покачал головой. — Не, вывернет ещё. Не хочу. А вот рассказать — да, можно. Игорь поднял ладонь, останавливая: — Погоди немного. Щас. Поднялся на ноги — ебать какие длинные, дядя Стёпа-милиционер прямо, охуеть — и вышел из ванной. Петя привалился плечом к стене, медленно и ритмично сглатывая. Тошнота успокаивалась. Вернулся — с ещё одним пледом. Накинул Пете на плечи, и от тепла дрожь слегка улеглась. Ещё пару дней — и совсем пройдёт, если заново не закидываться, Петя не первый раз слезал сам, знал уже. Только не закинуться не всегда получалось. — Ну, рассказывай, — Игорь сел рядом, расставил ноги, уложил предплечья себе на колени и начал вертеть в руках Петин телефон. От мельтешения стало хреновато, пришлось зажмуриться — но так и говорить стало проще. Гори оно всё синим пламенем. Если бы не Игорь, он был бы мёртв. — Знаешь, каким я вчера был? Пьяным, обдолбанным… Не сказал: запутавшимся. Четвертованным родными. Глушащим себя спиртом и порошком. Непрощённым и ни у кого не собирающимся просить прощения… Как по писанному говорил. Будто где-то в другой вселенной кто-то написал книжку о Пете «Суке» Хазине, вложил ему в голову все эти слова. — …За того пацана мне старлея дали. Но блядь, жалко было, почти сразу понял, что долбоёб, что так нельзя. Хотел всё исправить — да отец развернул, пиздюлей дал, мол, мы их жрём, потому что мы сильнее… Вымарался об это, и с тех пор — всё по пизде, всё по пизде. — Ты ж знаешь, что святой дальше лейтенанта в полиции не поднимется. — Отбитый поднимется, — вдруг подал голос Игорь. — Я вот такой. Петя вспомнил видео блогерши Пчёлкиной, усмехнулся: — Ага. Такой. Я вот тоже пытался таким быть. Рассказал, как отец хотел его на Ксюхе Коржавиной женить. — …Начальника его дочка, выбрала меня, как кобеля породистого — я и старался сначала, кто ж не захочет кусок такой проглотить. Коржавин замминистра, генерал. Блядь, ну сам знаешь и понимаешь, Гром, не маленький! Вот только я как питомец ей был, пёс карманный, а не мужик. К ноге! Сидеть! Умри! И всё выполнять надо. А я как на улице подобранный — не сделал? Отправляйся в утиль. Порошок тоже с неё начался… — То есть ты не на работе брал? Игорь сощурился — теперь Петя хорошо различал в полутьме его лицо. — Нет, — покачал головой осторожно, чтобы не расплескать мозги по черепной коробке совсем. — Я что, совсем дебил? Никогда из своих вещдоков не брал. А вот из чужих… Кивнув, Игорь придвинулся ближе, положил телефон на пол. Петя вдруг ощутил, что его больше не трясёт, будто вместе с признанием сходит на нет и его интоксикация. Может, конечно, кокса за последние дни было не так много — всё-таки он всерьёз задумывался об отцовстве… Если б ещё помнить. Про свой проёб — гонку под кайфом по ночной Москве — вообще оказалось просто говорить. По сравнению с этим дальнейшее — хуйня полная. — …Фэбос этот меня к стенке припёр, а незадолго до того как раз отец меня с собой в баню взял. Они с сослуживцами проституток снимали, — Петя скривился. — Самое хуёвое предприятие, в котором можно поучаствовать, дядь. Меня после чуть не вывернуло, хотя в моменте я вёл себя как все. Стадный инстинкт, блядь. Мужик же. Потом пришёл домой и чуть не блеванул. Тошнота снова подкатила к горлу, и Петя рывком пододвинулся к унитазу, сжимая белые фаянсовые края. Игорь снова оказался рядом, гладил по спине, дал воды. Желудок свело от голода, но есть было нельзя — Петя это точно знал. Ещё разок вывернет — тогда да, попробовать стоит. Он прополоскал рот, сплюнул. Покосился на Игоря: — Воняет от меня, да? — Как от свалки, — спокойно ответил тот. — Хочешь отдохнуть? Помочь дойти до кровати? Петя мотнул головой, морщась от слабости и головокружения. — Не. Ща дорасскажу уже — может, тогда. — Смотри, — руки Игоря почти ласково скользнули по плечам, ладони обняли Петино лицо. — И посмотри на меня. Он глядел — и видел двух Игорей. — Да норм, дядь. Потом отдохну. Игорь тихо выругался, но помог ему сесть спиной к стене. — Давай-ка быстренько закругляйся, товарищ майор. Мне не нравится, какой ты даже в темноте бледный. «Сдохну, но расскажу, — подумалось Пете. — Может, ты этих ублюдков всех пересажаешь». — Денис Сергеевич, который звонил мне щас — это и есть тот фэбос… Вся грязь, все мерзкие делишки с Магомедом и его парнями — минут пять быстрого пересказа. Игорь сразу заглядывал в айфон, помечал, кто есть кто в контактах — а Петя ждал, пока он закончит, и продолжал. На Дениса Сергеевича пытался компромат собирать, помог Игорю до папки добраться. — …Только это всё коту под хвост. Ересь. Это как на церковь в средние века переть — не то, что фэбосов не завалишь, сам потом из трясины не выплывешь. — Разберусь как-нибудь, — ворчливо отозвался Игорь. — Закончил? — Нет, — Петя натянул плед на себя посильнее и продолжил. — Золотая клетка, дядь. В ней я сидел. Хуй найдёшь дорогу оттуда. На Мальдивы можно, перестать торговать от лица Дениса Сергеича — нельзя. Можно концерты, можно гонки по ночной Москве, а перестать собственные принципы нарушать нельзя. Можно жестить на задержаниях, но не с настоящими, блядь, дилерами. Какая же я мразь, Игорь. Ты, блядь, оплот света в твоём этом Питере. Я бы, наверное, руку не руку, а ногу отдал бы, чтобы под другой фамилией в Питере осесть. И ловить реальных дилеров, а не мелких нариков. До фэбосов ещё хоть как-то получалось, а теперь… Шашлыки, люди важные — иди, Хазин, курьером поработай. И непременно побольше надо сбыть. Угощение у него — кокс, блядь, для дорогих гостей. Отцу приветы передаёт все время. Игорь поймал его вновь задрожавшую руку в свои ладони, сжал. Петя уткнулся лбом в их сцепленные пальцы и продолжил. — Я Нину подсадил. Девушку свою. В январе начали встречаться — в апреле попробовала. Ещё шутила про «мир в пять дэ». Вспомнились ласковые Нинины сообщения: «У меня дефицит витамина П. Я хирею, дорогая редакция». Нежная, весенняя его Нина. Светлая и ясная, словно солнце. Игоревы руки чуть сжались в поддерживающем жесте — и всё, прорвало окончательно. — На новый год передоз у меня случился, лёг в рехаб этот ебучий. Месяц пыток. Капали, без толку. Пролили, а психологическое — осталось. Мог бы в работу с головой уйти, отвлечься, но со всех сторон под колпаком, какая нахуй работа. Нина говорит, я гангрена. Я людей порчу — всех, к кому прикасаюсь. Блядь, ты ж стоял там, такой высокий и красивый, до какого мне никогда не допрыгнуть, о каком отец всегда мечтал. Может, возьмёшь телефон, заменишь меня? А мне глотку вскроешь и спрячешь куда-нибудь, нахуй я нужен вообще такой. Яд, сепсис ебучий, гной. — Хуйню не неси, — мягко заметил Игорь, высвобождая из его хватки одну руку. Петя думал, что он почесаться хочет, или надоело… А потом почувствовал на затылке успокаивающее тепло. Игорь гладил его по голове как ребёнка. Или котёныша мелкого. Слёзы подступили к глазам. — Госнаркокартель, блядь, — выплюнул он в сердцах и выпрямился, ловя взгляд Игоря. — И я дебил ещё. Валить мне надо и из наркоконтроля, и из Москвы, иначе никогда с кокса не слезть. Нина беременна от меня, а я мудак, от таких не рожают. Она себе жизнь об меня загубит. Я её люблю, только… Не хочу портить её. Она чистая, невинная, светлая. Всё у неё ещё будет. Жизнь впереди. Он ожидал отвращения, осуждения. Игорь же просто улыбнулся. — А ты ей правду скажи, Петь. Если любит тебя — останется рядом. Сможет вытерпеть тебя — удержится. Только скажи ей честно, что голова у тебя горячая, что ввязываемся в опасное дело, где убить могут. Пусть решает. Она умная, ты ж сам говоришь. Если нет — сделает аборт, она как раз в больницу… — Легла, — договорил за него Петя, холодея. — Какое сегодня число? — Сегодня суббота, — Игорь положил ладони ему на плечи. — По выходным операции не делаются. Очухаешься малость — я тебя сам завтра к ней отвезу, хорошо? Поговоришь с ней. Договорились? Петя кивнул, чувствуя, как снова подступают к глазам слёзы. Что-то совсем он расклеился, ведёт себя, как дебил малолетний. — Хорошо. Спасибо, Игорь. — То есть от дяди меня повысили? — улыбнулся тот. — Короче, смотри сюда, Пётр Юрьевич, какая у нас с тобой ситуация получается. Я беру твой телефон и отправляюсь на охоту. Разберёмся мы с твоим фэбосом, есть у меня кое-какие подвязки. Завтра скатаю к твоему студентику, перетрём с ним чуток, разберусь, с какого хрена он тебя чуть не пришил. Ты на него собираешься заяву катать? Петя подумал немного, потом покачал головой: — Нет. Я и так ему жизнь достаточно испортил. Пусть живёт. — Твоё дело, — Игорь поднял ладони вверх в жесте безоружности, оставив айфон на полу. — Дальше. Ты у нас посидишь в номере, связь будем держать через Юлю Пчёлкину. — Она ж по секрету всему свету, — фыркнул Петя. — Не-а, — Игорь хитро усмехнулся. — Она и есть моя девушка. И не делай такие большие глаза, должен же быть у меня свой человек в прессе? — То есть ты что, получил звание супергероя через постель? — Петя не выдержал и прыснул со смеху. — Кому рассказать… — Первое правило бойцовского клуба — не рассказывать о бойцовском клубе, — сказал Игорь замогильным голосом и тут же заговорщицки подмигнул. — Не ссы, прорвёмся, опера.

***

К моменту, как в номере вновь появилась Юля Пчёлкина, Петю наконец-то вырвало ещё раз, и он под присмотром Игоря съел несколько кусочков отварной индейки с рисом. — Я сиделкой вообще-то не нанималась, — проворчала Пчёлкина, чмокнув Игоря в заросшую щетиной щёку. — Ты — лучшая, Юль, — он приобнял свою девушку за плечи, потом отстранился и махнул рукой Пете. — Буду на связи. Не подеритесь тут. — Что ты, милый, — обаятельно улыбнулась Пчёлкина, присаживаясь на кровать рядом с Петей. — Я всего лишь загоню иголки ему под ногти, чтобы выяснить всё, что вы от меня скрываете. — Ну, Юль, — Игорь состроил смешную мину, и Пчёлкина махнула на него рукой — вали, мол, отсюда. Дверь за ним закрылась, и Петя уткнулся лицом в подушку. — Лично я буду спать, — сразу обозначил границы он. — Про иголки я пошутила, — вздохнула Пчёлкина. — Я в кресло с ноутбуком сяду, тебе не помешает? — Нет. В начале она подошла к двери и закрыла её на замок, а уже потом зашуршала сумкой с ноутбуком. Под эти звуки Петя и отрубился мертвецким сном.