Змея

      — Убирайся! Мне не нужны ни твоё присутствие, ни твоя верность! Верность зиждется на страхе. А ты не боишься меня. Я вижу насмешку в твоих глазах, демоница. Уходи сейчас же.       Сарина видит, как он мечется в тесной комнате, как загнанный зверь, не находящий ни сна, ни покоя. Страх, о котором говорит Би Хан, проедает его самого до костей. Только он боится не смерти или боли, а предательства. Он не верит никому и не скрывает этого.       — Ты прогоняешь меня потому что не можешь запугать?       Вместо ответа он почти рычит:       — Убирайся с глаз моих.       Они как тигр и пугливый кролик в одной клетке. Но тигр знает, что под кроличьей шкурой таится змея. Он боится блеска чешуи, он видит оскал там, где его нет. На самом деле это Би Хан загнан в угол, но он не позволит кому-то в это поверить.       Сарине и не надо в это верить.       Она приближается и видит, как он прикладывает усилия, чтобы не отступить, сохранить дистанцию между ними. Она сокращает расстояние медленно — воистину по-змеиному, — и видит как цветёт полынной горечью боль в его глазах. Боль, страх, ожидание неминуемого, злость, бессилие, ненависть. Ненависть не к ней, но к чему-то иному. Он ненавидит брата? Ненавидит себя?       Сарина берёт его руки в свои и чувствует, как на миг вздрагивают его пальцы.       — Я не прошу тебя доверять мне, Би Хан. Но знай, что я доверяю тебе.       Она поднимает его руки и кладёт на свою шею. Би Хан чувствует, что ему достаточно сжать пальцы, чтобы задушить её. Сжать пальцы, подсечь её ногу, навалиться на руки всем весом, сжимая тонкую шею — и позвонки поддадутся. Или ещё раньше поддастся её гортань.       — Ты можешь сжать пальцы в любой момент. Ты думаешь об этом. Одно лёгкое движение, подсечка. Я знаю, что ты можешь это сделать. И всё же.       Сарина опускает свои руки, они бессильно висят вдоль тела. Пальцы Би Хана лежат на её горле ошейником. Сжать — и всё.       Она это понимает.       Он понимает тоже.       Не проходит и секунды, он отнимает руки и всё же отступает. Сарина видит, как опускаются его плечи, будто на миг вынимают стержень, не дававший согнуться. В комнате тихо, на её шее всё ещё тепло его рук, не сменившееся смертельным холодом. Сарина видит страх в его глазах — малый глубокий отголосок. Но это страх не предательства, не боли, а ещё одной потери. Ещё одного раза, когда он окажется слишком беспечен, подпустит кого-то, даст врасти в своё сердце, и сам же наживую отвергнет.       — Ты останешься, — говорит Би Хан тихо, почти шепчет. Смотрит куда-то в пустоту. Сарина только соглашается безропотно:       — Я останусь.       — И будешь подчиняться мне.       — И буду подчиняться.       Он как-то поспешно опускается на кресло и склоняет голову, пряча от её глаз усталость и тревогу, таящуюся в глубине зрачков. Сарина ждёт минуту. После сама садится на пол у его ног и медленно опускает голову на колени. В покорности, в доверии, в тишине. Ему не надо её запугивать, не надо надевать строгий ошейник на тонкую шею. Есть вещи, которые сильнее страха и крепче, чем цепи. Он знает название этой вещи, но вслух не скажет. Слишком смело, слишком самонадеянно. Даже родная кровь предала его, разве же это чувство удержит Сарину, чужачку, демоницу от предательства? Би Хан хочет поверить и запрещает себе.       Он кладёт руку на её шею, чувствуя, как ниточка пульса бьётся под его пальцами. Может быть, он пожалеет. Может быть, чувство, которое он запрещает себе называть, просто глупость. И всё же она здесь, у его ног. Усмирённый огонь и покорность. Би Хан может прогонять её бесконечно, швырять жестокие слова в бледное лицо. Но он сам знает, что не хочет, чтобы она уходила. И покоя рядом не находит. Они двое — он это знает, — жалкая картина. Загнанный в угол зверь и змея, дремлющая у его ног.       Однажды она его укусит.       Однажды — но не сегодня.