Последнее лето кронпринца Вильгельма

Середина июля. Все вокруг дышит тяжело и лениво, кажется, само солнце еле находит в себе силы подниматься над горизонтом. Нет ни единого потока ветра, каждый листик, сочный и ярко зеленый, покрывается испариной в жаркой духоте. На голой, бледной спине Вилле собираются капельки пота от лучей из окна. Он спит, обняв Симме, и, неосознанно, закрывает его собой от летнего жара. Дышит ему в кудри теплым дыханием и досматривает ночной сон. Симон медленно просыпается, хмурясь от духоты и тяжести чужого горячего тела. Руки Вилле обхватывают и расслабленно прижимают к себе, как будто это ощущение дарит ему покой. Разбудить принца будет слишком эгоистично — вчера они ходили по королевскому парку весь день, а после захода солнца Вилле ушел, чтобы разобраться с частью бумаг для отречения и уснул без задних ног уже после полуночи. Так проходят их летние каникулы — после выпускного из школы Вилле оставили в покое и он почти месяц провел с Симоном в Бьештаде. Фелис тоже осталась, и они всей компанией ездили на пляж или в лес. За это время Симме, всегда внимательным и участливым взглядом наблюдая за своим принцем, заметил, что тот перестал кусать губы до крови и раздирать ногти и кутикулы. Он, кажется, вообще стал выглядеть куда счастливее — румянец поселился на его щеках, смех стал громче и свободнее. Вилле светился самой красивой теплой звездой и Симме улыбался вместе с ним и из-за него. В десятых числах июля принцу позвонили и сказали, что, если его отречение все еще в силе, необходимо приехать во дворец и подготовиться к процедуре отречения. Конечно, первым и единственным желанием Вилле был Симон рядом. Принц с огромной неохотой возвращался к бумажной работе, но Симме подбадривал его, говоря, что это последнее, что нужно сделать перед свободой. От этого становилось легче… Справедливости ради, от одного взгляда на Симона становилось легче. *** Вилле начинает лениво шевелиться и крепче обхватывает Симона. — Как тебе спалось? — Симме оборачивается и проводит рукой по горячей щеке Вилле. — Я все подписал. Осталось только официальное обращение, и я не кронпринц. — Вилле улыбается, но смотрит грустным взглядом куда-то через Симона. — Что-то не так? — Я, кажется, не умею жить по-другому. Я никогда не знал жизни не кронпринца. И, знаешь, это ощущается как заканчивать школу. Ничего из этого никогда не повторится, и я не могу сказать, что буду скучать, но что-то щемит в груди. Понимаешь? — Я шел так в Хиллерска в свой первый день. Я понимал, что назад нет дороги, что мне очень страшно и что я хочу сделать свою жизнь лучше. Я хотел перейти обратно в Мариеберг каждый день первые три месяца. — Почему именно три месяца? -Потом появился ты, Вилле. Я думаю, тебе будет сложно в первое время. Но еще я думаю, тебе к лицу быть свободнее. Ты ведь жил месяц со мной и без титула кронпринца. Тебе понравилось? — Конечно, странный вопрос, — Вилле смотрел на Симона своими огромными, полными любви глазами, — просто по-другому. Пока не верится, что так, и не видится, какого прожить всю жизнь так, как этот месяц. — Я буду держать твою руку каждый день, пока ты будешь этого хотеть, Вилле. Ты не идешь один в другую жизнь, — Симме взял лицо принца в руки и сжал щеки. — Боже, я люблю тебя, — прошептал Вилле и, не моргая, уставился на улыбающегося Симона. Принцу казалось, что ему не могло так повезти. Симон был солнцем, пылким и жарким, таким, что обжигало руки, таким, что было больно смотреть. Но это было так приятно, так оглушающе, что Вилле никогда бы не отпустил и не отвел взгляда. Принц встал и открыл дверь на балкон нараспашку. Летний воздух ворвался в комнату, и Вилле оглянулся. Бронзовая кожа Симона светилась под лучами, в темных кудрях играли солнечные зайчики, а смеющиеся глаза смотрели на Вилле. Он подумал, что у них будет самый красивый семейный портрет за всю историю его семьи. *** Горячий, томный воздух обнимал принца и Симона, когда они стояли на балконе — Вилле, как всегда, за Симоном, обнимая его за плечи и положив голову на его плечо. Они смотрели за горизонт и думали, кажется, об одном — это лето самое жаркое на их памяти.