Он танцевал как бог

— Хах, Хён, уже третий, — Сынмин смотрит, как победитель. Только себя им не ощущает. Он поставил на кон свою натуральность. Точнее теперь уже псевдонатуральность. А Хенджин. А Хенджин проиграл свою любовь, но вообще-то просто с хвостом и в ушках танцевать будет. Как и ещё двое проигравших. Танцы. Танцы Хенджин любит. С ушами или без он вложит в эти движения всё и отдаст их Сынмину с той любовью, которую не примут. Ведь он не знает, что Сынмин пропал ещё тогда. Когда Хенджин попросил фотосессию ню. Зачем? Он тогда ответил, что просто так, а сам раздевался на камеру, будто танцевал что-то очень нежное, интимное для кого-то конкретного, а в конце у него слезы потекли и даже так он позировал, как бог снимая боксеры. Хенджин тогда заметил, что у Сынмина встал и слезы потекли, потому что он мог не держать в себе чувства, да и признался он только поэтому. А потом месяцами убивался, когда с ним не разговаривали. А Сынмин просто не был готов. Он не смог признаться себе после фотосессии. Ведь на такого Хенджина встанет у любого. Как оказалось нет. Он смог принять признание так быстро — через неделю после, поэтому наехал, высказал все и морозился от Хенджина пару месяцев. Но никогда. Он никогда не удалял те фото. Особенно после того, как понял, что Хенджин медленно снимал одежду для него. — У нас не хватает ушек, — Феликс потряс ободками перед Сынмином. — Одни Чану, вторые Хенджину, — какому из Феликс так и не понял, поэтому отдал ушки Чанбину. В конце концов он будет смотреть только на него. Как и сейчас пока Бин пытается прикрепить хвост к шлëвке на джинсах. — А танцевать что? Супер леди? — спрашивает Чан. — Не с хвостами лучше под смарт, — Чанбин делает пару движений. — Лучше, потому что стоит у тебя на повторе уже третью неделю? — И поэтому тоже. — Всю? — Хенджин наконец в диалог вникает. — Да нет, вам и десяти секунд позора на всю жизнь хватит, — Сынмин мечтательно. Все смотрят на него, как на придурка. Хотя где-то в душе он и есть придурок, но не на столько же. Хенджин и так на пределе. Ему такое не нравится. Он любит медленно и нежно, аккуратно вдох делить напопалам в своих фантазиях. А над его любовью издеваются. Так он всё воспринимает до сих пор, хотя Сынмин уже не раз извинялся. За эти десять секунд он отдаст всё и забудет. Снова. Попробует снова. — Феликс, врубай начиная с минуты, — говорит Чанбин вставая в линию к Чану и Хенджину. — На счёт три. — Итак. Раз. Два. Три, — начинает играть мелодия. Парни разворачиваются, начиная двигать тазом. Сынмин смотрит в одну точку, видит как двигается хвост. Только нафига он нужен, весь обзор закрывает. А Хенджин вкладывается в эти десять секунд, прогоняя в голове мысли о том, как хочется обнять этого вредного порой Сынмина и сколько всего вообще с ним хочется сделать. Всю эту любовь он вазой в дребезги разобьёт, как только они развернутся. Как только он подходит, наклоняется и шепчет на ушко: — Я люблю тебя, Ким Сынмин, — глаза уже щиплет от подступающих слез и галстук этот удавкой на шее затянут. Хенджин уже закончил, сейчас развернётся, медленно выйдет из квартиры и побежит так быстро, чтобы дорога плыла под слезами, чтобы очнувшись он не понял, что происходит. Он чувствует, как мнут его губы, как слезинку ловят на щеке, а потом шепчут теплотой обдавая кожу. — Из моей квартиры ты уйдёшь последним завтра утром и то, если захочешь. — Сказал бы раньше, что мне нужно жопой покрутить, чтобы ты влюбился, я бы не отказал, — что он там разбил? Видимо ватой ваза не бьётся. — Ты бы столько не вложил. — Я бы всё не потерял, — слезы по щекам. Их не остановить, поэтому он в губы Сынмину тычется своими — целует забирая все, что отдал. Ким его к себе тянет, на колени свои опускает, ведь согнувшись в пополам стоять не очень удобно, а целоваться ещё меньше. Вокруг все стихли, хотя до этого громко улюлюкали, ведь гомофобы инициативу редко проявляют. Ким Сынмин и не думал, что целовать приятно не только пухлые девичьи губы, не думал, что в каждой искал его. Его глаза. Его заинтересованные в искусстве глаза, его вовлечённость в рисование, в каждый мазок кистью по холсту. Его губы. Пухлые обветренные губы, искусанные от волнения. Его характер. Его самого игривого, серьёзного, вдумчивого, кусающего губы при неправильном мазке, хотя неправильных не бывает. Хенджин сам так говорил только про людей. И стоило только признать, что сам он тоже такой же неправильный, ведь судить о людях по тому, кого они любят также неправильно, как пустить карася в бассейн, как вдруг мир заиграл другими красками и одной яркой звездой на небе — Хван Хенджином. Сынмин же не просто так его ещё год морозил — снижал градус ненависти. Извинялся, подарки дарил, в кафе, как в старые добрые звал, разговорами долгими нудными вытягивал какие парни ему нравятся, в ожидании шутливого "ты", как до признания. Но он всё сломал сам и теперь пытается это исправить. Вечеринку своей компанией устроил, игры эти дурацкие на желания придумал просто потому, что словами сказать не может. А сейчас Хенджин — он вот в его руках и целует его самозабвенно. И Сынмину мало. Он теперь, как жаждущий в пустыне пухлыми губами, как водой из оазиса упивается. За галстук ближе тянет, зная, что друзья уже ушли. Он рвётся, а Хенджин отлипает. — Блин, любимый галстук так-то, — хмурится и губы дует. Иногда ведёт себя как ребёнок, но Сынмин его за это тоже любит. — Я подарю ещё один, — галстук это вообще первый подарок за то время, что Сынмин вёл себя с Хенджином, как тварь после признания. Удивляется, что его не отталкивают сейчас. — Зашьешь этот, — носом по щеке ведёт, ему от Сынмина тоже отлипать не хочется, но дальше поцелуев сегодня не зайдут.