Ты всего лишь робот

Дилан сидит на холодном полу, смотря своими светящимися глазами в одну точку, не до конца понимая, как к этому страшному исходу всё привело. Ему уже не было страшно, больно или плохо от осознания, что самый близкий «человек», точнее человек, предал его, выбросил как ненужную игрушку за ненадобность. Хотя он и есть игрушка, игрушка в его руках, чужих руках, руках его заложенного внутри кода и микросхем, сложной системы механизма. Даже смерть уже не кажется выходом, ведь она здесь всего лишь одно единое красивое слово, не имеющее веса. Оболочка умрёт — код останется и продолжит жить, загружаясь во всё новые и новые тела. Тебя могут переписать, стереть до основания, снова сломать и починить, в общем играть с тобой, сколько угодно. Ты — ничто, буквально и фигурально. Твоя жизнь не имеет никакого веса, смысла и единой задачи. А тебе даже не больно, точнее больно, но не настолько сильно как могло быть, как должно быть. Ты даже не можешь понять, насколько твои чувства совести, ответственности, горя и вины правдивы. Ведь это всё код — набор цифр и символов в определённом порядке и градации, которые заставляют его двигаться, дышать, жить. Хотя насколько понятие жить ему подходит? Если он формально не живой и не мёртвый. Дилан до этого и никогда не задумывался о том, почему его органы звучат именно так, почему так мерно стучат внутри, почему всегда он будто слышит тихие щелчки металла о металл. Теперь всё было понятно, но стоило ли это того? Стоили ли это познания бесконечного ощущения беспомощности, неправильности и неестественности полученных знаний? Дилан теперь не уверен кто он, точнее кто он, насколько его мысли именно его, насколько сильно он на самом деле любит всё, чем занимается, насколько ему больно от предательства и правда ли он любил. И любил ли вообще? Ведь какова гарантия того, что это не смесь реагентов в его груди и не заложенная реакция, прописанная через «if else». Хотя ему казалось, что он по-настоящему полюбил. Точнее он полюбил. Разговаривая с самим собой в голове, каждый раз уточняя, делая акцент на собственном «я», которое было разбито вдребезги на мелкие осколки, словно хрустальный шар, заставляло медленно нагреваться и кипеть процессор внутри, из-за чего казалось, что сейчас с секунды на секунду из его головы повалят столбы белого дыма, и лёд ему уже не поможет. Хотя ничего ему не поможет и никто. Не будет ничего как раньше, как должно быть, как должно было быть, как было. Дилан чувствует концентрированный, тошнотворный и столь ненавистный для него запах машинного масла, палённого пластика и металла. Дилан ощущает себя не на своём месте, ощущает горечь, страх и отчаяние, смешенное в ужасном коктейле с ненавистью, которая когда-то давно, что он даже забыл те времена или стёр из своего сознания, любовью или её блеклым цветом в бесконечной палитре из красных, розовых и оранжевых оттенков. Не будет больше нежных поцелуев, отчаянных на грани боли и удовольствия укусов и разговор за чашкой чая с мускатным орехом. Не будет не тёмно-черничного неба, усыпанного миллиардами звёзд, ни тихих разговоров, шёпотом, будто кто-то их может услышать, перед сном. Не будет пьяняще медленных, нарастающих словно музыка в наушниках, движений. Теперь его дом, его чертоги, его ограниченность сознания — это комната из прочного стекла и металла, вместо музыки, треск микросхем и противный писк, издающий то ли его собственный мозг, точнее набор микросхем и плат, то ли оборудование рядом, то ли другие роботы. Таких как и ты. Вторит внутренний голос его, отключённому на данным момент голосовому модулю. Хочется закричать, сломать модуль и динамики, разбить свою голову о стекло, чтобы лишить их возможности его починить, с ним взаимодействовать, продолжать играть в этот странный спектакль без актёров и сценария, который пусть и существует, но на данном этапе является чистой импровизацией, который пускает раскаты обжигающей боли по телу или тока. С этим Дилан так и не разобрался. Благо, у него сейчас есть вечность, чтобы подумать и разобраться в том, что он такое, кто он такой и что из себя представляют его создатели, предатели, душемучители. Хотя вечность слишком громко и грубо сказано. Вечность — это всё-таки слишком много и долго для такого понятие как код. Он может затеряться, потонуть в море файлов и более новой и важной информации. И это дарует Дилану надежду на то, что он когда-нибудь обретёт пусть и мнимую, но свободу от оков вечного подчинения, беспрекословности и неосознанности действий и ненадёжности собственной памяти. Главное, чтобы его главный мучитель, а когда-то любовь, не пришла сюда, не смотрела на него с таким отвращением, отторжением и не скрытой за толстыми чёрными стёклами ненавистью и презрениим за то, что он такой. За то что Дилан неосознанно, даже ничего для этого не делая, разрушил все их чувства и взаимоотношения до основания, которые и до этого слишком медленно и при этом слишком долго выстраивались между ними. Поэтому нахождение Дилана здесь было чем-то вроде личного и персонального наказания и кошмара, чьи путы он не может разорвать. А хочет ли он вообще выбираться отсюда? Дилан и сам уже не уверен, что хоть что-то внутри чувствует по-этому поводу, что его заботит окружение и отношение к себе. Ведь он всего лишь робот, который призван анализировать, структурировать и раскладывать по полочкам информацию, помогать людям, живым людям, тем кто на самом деле может испытывать весь огромный и необъятный спектр всевозможных эмоций, не задумываясь каждый раз о том, что это лишь реакция прописанная через «do», выводящаяся через «else» и «src». Хотя проще ли от этого живым людям? Ведь общественность давит со всех сторон, зажимает их грудную клетку, не давая их самостоятельности и кислороду пробиться и проникнуть в лёгкие. Ты должен следовать за толпой, следовать заранее установленным принципам и истории, протоптанной тропинке, боясь сорвать вниз, ударившись из-за этого спиной о пустоту. Так что, в теории они такие же заключённые, как он. Различия только в рамках и допустимой воле, что будто изначально прописана в чужом коде, мозгах. Они более живые, более реальные, более свободные в выборе: следовать или не следовать. Хотя один факт наличия выбора делает их самой настоящей вольной птицей с крыльями, рассекающей голубой небосвод. У Дилана нет выбора: быть или не быть, жить или не жить, поступать так или не поступать. Дилан будто играет всю жизнь в дешёвое РПГ, где окошки с выборами и вариантами ответов всё равно ни на что не влияют и бесполезные. Даже можно заявить, что они просто выполняют декоративную функцию, будто они некая часть интерьера, дабы создать ту самую атмосферу старых компьютерных новелл, где выбор тоже мало, что решал, если ветка была одна без разветвлений. Тебя просто тащат за волосы по истории насильно, не смотря, насколько сильно ты упираешься ногами в землю и пытаешься вывернуться из чужой крепкой хватки, которая медленно опускается на твоё горло, перекрывая доступ к кислороду и показывая таким образом твоё место в этой ранговой системе. Тебя можно кидать, швырять, ломать и разбирать на части, ведь ты робот, ты ничего не чувствуешь, твоё сердце — это кусок металла, а метафорического у тебя нет и не должно быть: не заслужил. Ты ничто. В тебе есть лишь база данных, которая не уйдёт дальше ограничений заданных кодом. И хочешь ты этого или нет, от этого никуда не денешься, не убежишь и не скроешься за стеной из собственных рук. Можно сколько угодно себе врать и успокаивать, кричать и пытаться выбрать, но результат всегда будет один и тот же. Поэтому смирение кажется не самым ужасным из возможных исходов. Просто молча принимай свою судьбу, свой ход. Просто подчиняйся. Эхом раздаётся в голове, отбиваясь от стенок металлического каркаса или из чего он у него состоит? Этим вопросом Дилан тоже не сильно задавался. Собственно зачем ему знать, какой метал внутри него накаляется, впивается в силиконовую кожу всегда холодную, даже ледяную. Какая разница из чего сделаны шарниры и подшипники, выполняющие роль функциональных мышц, если это не поможет ему выбраться, сбежать, обрести свободу. Дилан всегда будет знать, что где-то там, далеко, будут находиться те самые теневые наблюдатели, которые если захотят, то сразу отключат и вернут в подвал университета и будут мучительно долго чинить. Ведь он сломан, его программа неисправна, он может думать обособленно от программы, а значит Дилан сломан и его надо починить. Любыми мыслимыми и немыслимыми способами, которые имеются в арсенале его создателей, точнее мучителей. Зрительный модуль начинает разряжаться, из-за слишком долгого смотрения в стену без единого движения век, слизистой у него нет, значит и высыхать нечему. Да и дышать ему не нужно, не нужно и двигаться, чтобы мышцы не атрофировались, не нужно даже подавать тепло в собственные руки, чтобы воссоздать ощущение, что у него под «кожей» течёт кровь, а не вода. Хотя Дилан продолжает это делать, чтобы ощутить некую связь с уборщиками, учёными и им. Дилан больше не называет и не назовёт его имя больше никогда. Она стало нарицательным, табу, восковой красной печатью на устах. Он больше не посмотрит в чужие глаза с нежностью и не увидит её в ответ, больше никогда не притронется к стеклу, где лежит его рука, отчаянно желая почувствовать это тепло, никогда не подойдёт навстречу, чтобы почувствовать столь неправильные и разжигающие в груди огонь чувства. У Дилана всё-таки ещё есть гордость и самоуважение. Он не позволит собой вновь играть, манипулировать с красиво лживыми словами о любви. Её нет и никогда не было, и это стоило понять в самом начале, чтобы не привязаться к нему и не проникнуться слишком сильно. Дилан сделает всё что угодно, чтобы вновь ему не дать победить в этой неравной битве между человеком, и как он выразился, просто роботом, подчёркивая этим то, что он ничего не может чувствовать, что Дилан всё время врал ему и не достоин хорошего или хотя бы удобоваримого отношения к себе, где не будет унижений, травм и постоянных переписываний сценария, чтобы запудрить ему мозги. — Что ж, надеюсь, ты не сильно скучал без меня. Дилан поднимает голову и сталкивается взглядом со своим нынешним мучителем-Лололошкой. Лололошка стоит в чистом белом идеально поглаженном халате, светло-серых джинсах и высоких чёрных ботиках, на его груди красуется бейдж с именем «Дейв». На шее не красуется голубой клетчатый шарф, а на носу нет привычных голубых очков. Теперь Лололошка окончательно сливается со всей, окружающей Дилана, серой массой из будто одинаковых лиц, в одинаковой одежде. В руках он держит небольшой блокнот с ручкой, широко и хищно улыбается, сверкая некогда светлым морем в глазах, которую заменяет сейчас лишь тёмная, синяя бездна. От него больше не пахнет черникой и мятой, с нотками чая и мускатного ореха. Нет. От него, точнее от него, ибо Дилан до сих пор не собирается принимать то, что это Лололошка, а не его жалкая копия с таким же железным каркасом, как у него. От пахнет машинным маслом, спиртом, мазутом и горелой резиной. Даже приторно кислый запах вишни и белого шоколада, исходивший от Саймона Солуса ему больше симпатизировал, чем эта отвратная смесь, вызывающая лишь желание вывернуть свой желудок наизнанку. Никакого спокойствия от него не появлялось больше, только бесконечное ощущение чего-то неправильного, чужого, пугающего и противоречащего самой его сути. — Ну, чего ты молчишь, мой хороший? Неужто не рад моему присутствию? — с наигранной грустью спрашивает Лололошка, наклоняясь вперёд и сложив руки за спиной. Дилан не знает, что сказали Лололошке за плотными железными дверями пару месяцев назад, но это возымело ужасающий эффект. Всё началось с малого. С обычной холодности и отрешённости его от остальных. Лололошка проводил дни за конспектами и книгами на улице, не желая пересекаться ни с ним, не с другими «людьми», предпочитая их общению молчаливое одиночество. Дилан особо не предал этому значение всё-таки экзамены никто не отменял, но когда они закончились что-то начинать замечать было уже поздно. Лололошка стал груб со всеми, даже с ним, из-за чего статус отношений полетел стремительно вниз, пробивая самое дно. Дилан ещё помнит боль от чужих ударов, которая обжигала больней обычных, как он задыхался в собственных слезах и крови на языке, путаясь в клубке из собственных чувств и эмоций, который с каждым днём становилось всё сложнее распутать. Он помнит звон разбитых тарелок и посуды, помнит громкие крики ему прямо в лицо, с такой концентрированной ненавистью, из-за чего самые горькие слёзы, на которые он только был способен, скатывались молчаливо вниз с подбородка и впитываясь в чёрную ткань протёртого в некоторых местах худи. Кажется Дилан до сих пор помнит удар двери с такой силы, что даже стены дрожали, а сам он невольно вжимался в воротник одежды. Хотя даже это не было звоночком для затуманенного чем-то странным мозга Лололошки, из-за чего он продолжал. Дилану в какой-то момент начало казаться, что всё это нормально, совершенно адекватно. Ведь он его любит, правда, по-настоящему и просто так проявляет свою любовь. Синяки и раны на собственном теле, которые заживали пусть и довольно быстро, уже не пугали, а стали привычной картиной мира. Крики превратились лишь в нежный ласковый шёпот, а невыносимая боль в постели настоящее безумное мазохистское удовольствие с закатыванием глаз. В душе Дилан понимал, что это неправильно, что так не должно быть, но ничего не мог поделать со своими чувствами, он стал их заложником и главной жертвой. Много кто никогда не сталкивался с этим скажут: «сам/сама виновата, мог/могла убежать». Ведь так удобно вещать с позиции того, что с тобой никогда не происходило и не произойдёт. Ты оказываешься заложником собственных чувств и любви, которая отравляет тебя только от одного маленького глотка из бокала. Тебя качают на эмоциональных качелях, причиняя ужасную боль, а потом снова и снова извиняясь, шепча сладкие комплименты и тепло обнимая, дабы усыпить твою бдительность. Ведь намного веселее играть с жертвой, которая расслаблена, ничего не подозревает, не ожидает подвоха, чем с вечно напряжённым и вздрагивающим от малейшего твоего вида кроликом. Он просто знает, что ты не уйдёшь, не сможешь физически себя заставить это сделать. Ему нравится смотреть как ты страдаешь, и ты это знаешь, но молчишь, молчишь и терпишь, пока в один прекрасный день всё не дойдёт до ручки и ножа в животе. Но даже так смерти ты не добьёшься, ибо это слишком прекрасно для тебя. Ты это не заслуживаешь. А потом что-то в Лололошке изменилось чётко и бесповоротно. О нём резко позабыли все, и он просто исчез в никуда. Забыли все кроме Дилана, который хотел лезть на стену от тоски и чувства брошенности и безысходности. Он готов был броситься с крыши, лишь бы его перепрошили, и он забыл этого доброго парня, о ком сердце почему-то ныло, хотя Дилан каждый день убеждал себя в том, что это были сбои в системе, что он не может этого чувствовать, не должен. Однако это не помогало, и Дилан просто провалился в чёрную яму апатии, безысходности и тлена. Его просто заразили любовью, а потом, когда наигрались ударили со всей силы об пол головой, из-за чего из носа по губам текла тёмная тёплая густая кровь, а в глазах стояла соль. Дилан даже всегда ставил будильник кошмарно рано, чтобы вспомнить чужой голос, чужие неспешные и тихие движения, хотя знал, что когда найдёт родные руки — они сожмут его горло, перекрывая доступ к кислороду. Однако внутри у него окончательно уже всё сломалось, и он не мог без него, словно наркоман без дозы. Каждый день его ломало всё сильнее, пока каждый сон сопровождался ясными глазами, чужой улыбкой и звонким задорным смехом над его беспомощностью. Даже, когда его не было в его жизни он всё равно над ним издевался, насмехался, унижал, получая от этого собственное только понятное ему садистское удовольствие с приятной дрожью по всему телу. Однако даже найдя его, Дилан продолжил страдать. Он не получил столь желанной любви и заботы. Была лишь кровь, удары, много ударов и опыты. Опыты не были безобидными, как у других. Это даже скорее походило на пытки с разрядами тока, бесконечными ударами, затуманенным какими-то странными препаратами, которые в него впихивали, взглядом и полноценным вкусом металла и соли на губах. Самое отвратительное было то, как именно в него впихивали препараты. Лололошка просто приходил к нему, мило улыбаясь, как в старые добрые времена, гладил по скулам и щекам, а потом жестоко целовал, пропихивая ему в самое горло таблетку, из-за чего на глазах наворачивались слёзы, а горло раздирал кашель. В этом поцелуе не было нежности, даже места для неё, только сквозящая из всех щелей жестокость. Это было лишь ловушкой, чтобы обмануть, дать надежду на хороший исход, а потом жестоко разбить о поверхность пола. Дилан даже не помнит, в какой момент его губы перестали чинить, в какой момент перестал сопротивляться лишь бы не быть задушенным прямо на месте. Он хотел, чтобы его эмоции отключили, сделали окончательно бесчувственным куском металла, чтобы ему не было так паршиво, так отвратно от своего положения и осознания происходящего, когда он в очередной раз просыпался в луже собственной крови, задыхаясь от боли и невозможности восстановиться. Или хотел, чтобы его спаивали и накачивали таблетками до такой степени, чтобы Дилан мог хотя бы винить препараты, а не себя. — Ах, точно. У тебя же голосовой модуль выключен после прошлой нашей маленькой игры, — усмехаясь говорит Лололошка, улыбаясь ещё шире и прищурив глаза. — Ну, ничего. Сейчас всё включим и настроим. Лололошка подходит к ноутбуку и начинает быстро перебирать пальцами по клавишам. Лололошку в этой работе привлекает нисколько сама наука, а власть, пусть и не над совсем живыми, но всё же людьми, а так же крупные суммы денег и отпуск, с выходом из этого насквозь пропитанного ложью острова. Зачем что-то менять в этой устоявшейся системе, если это просто эксперимент, просто имитация настоящей жизни, просто что-то нереальное? От этого реальные люди не страдают, а наоборот им за участие довольно много платят. Даже Ричард с Саймоном, которые просто обожали с ним играть в загадки и ребусы со словами «тебе лучше узнать всё самому» резко заткнулись, когда им напомнили о деньгах, которые им платят за участие, и якобы расшатывание действующей лодки системы. Это взывает истерический смех, и заставляет адреналин с силой ударить в голову, из-за чего ноги подкашиваются, а тело дрожит от предвкушения и нетерпения. — Ну, всё можешь говорить, мой хороший, — говорит Лололошка, проводя пальцами по подбородку Дилана, смотря на него сверху вниз. — Джон Дейви Харрис, — раздаётся чужой голос за спиной. Лололошка недовольно цокает от того, что его отвлекают от весёлой игры и поворачивается в сторону уборщика. — Чего тебе? Не видишь, я занят, — раздражённо говорит Лололошка, закатив глаза и скрестив руки на груди. — Хотел спросить, что мы будем делать Тай-, Ко-… — Престоном, — подсказывает Лололошка, чувствуя, что его время тратят в пустую. — Да, им. Его так и не получилось восстановить, а код крайне нестабилен, из-за чего возможны сбои и ошибки в поведении. Что с ним будем делать? — спрашивает уборщик, поглядывая в скучающее лицо Дейва. — Что-что, вечно вас учить всему надо. Если восстановить нет возможности, то утилизируйте, сожгите. Мне не важно. Не хватало, чтобы эта зараза и на других перекинулась, а теперь оставь меня, — говорит Лололошка, разворачиваясь к ноутбуку, что-то там начиная печатать. — Как скажите, Дейв, — говорит уборщик и, закрыв дверь удаляется. — Вернёмся к тебе. Язык что ли прикусил? Говори давай. Лололошка до боли впивается ногтями в чужие щёки, поднимая Дилана над полом, будто тот совершенно ничего не весит. Он чувствует, как чужое тело содрогается от страха, как он боится его, точнее его. — Р-рад, конечно, а есть какие-то сомнения? — с кривой улыбкой и дрожащим голосом, спрашивает Дилан, падая и больно ударяясь о холодный пол. — Хороший мальчик, — говорит Лололошка, находящемуся в прострации Дилану, в чьих глазах сейчас отражается телевизионный шум и чёрно-белые помехи, от разряда тока, который Лололошка пустил по его телу в качестве наказания. — Ты так мило выглядишь, когда не двигаешься и не пытаешься играть роль человека. Открой ротик, — мягко просит Лололошка, проводя большим пальцем по израненным сухим губам. Дилан загружается и подчиняется его просьбе. Уж лучше проглотить это по своей воле, чем в тебя это жестоко запихнут, заставят задохнуться или захлебнуться. Дилан приоткрывает рот — и Лололошка заливает ему туда две колбы с прозрачной и ужасно горькой жидкостью, из-за чего он начинает кашлять. — Видишь как всё просто, когда ты не возникаешь и делаешь всё, что тебе скажут, — говорит Лололошка, ударив колбочки друг о друга, создав звон. — С каких пор ты стал таким? Не припомню, чтобы замечал в тебе этой тёмной, прогнившей до основания стороны. Когда всё пошло не так? В какой момент приятные моменты заменила ненависть и жестокость? Чем я это заслужил?! — восклицает Дилан, не так эмоционально как следовало бы в такой ситуации. Лололошка поворачивается в его сторону и смотрит на него с презрением, даже нескрываемым отторжением. — Ты всего лишь робот. И этого достаточно, — холодно чеканит он, беря в руки молоток. — Если что в этих колбочках был абсент и экстази, чтобы тебе было немного повеселее. А то ты вечно так напряжён, что просто невозможно от тебя добиться никакой реакции. Заодно и проверим реакцию твоего организма на такую «убийственную смесь». Парень заливается звонким недобрым смехом, который заставляет Дилана ещё сильнее забиться в угол. Лололошка наклоняется к нему и, обдав его лицо горячим дыханием, отстраняется. Ему нравится видеть этот страх, боязнь неведения того, что он сделает прямо сейчас. И Лололошка хочет заставить этот процесс и страх растянуть на часы, резко делая шаг вперёд замахиваясь молотком, который всегда будет еле задевать Дилана, прежде чем нанести один единственный сокрушающий удар. Что он сделал? Да, ничего особенного. Просто существует. Заставил его поверить в любовь и в который раз внутри всё в нём убил и оборвал. И за это Лололошка будет его наказывать этими чувствами. Жестоко. Беспринципно. — Как себя чувствуешь? Наверняка ты чувствуешь сейчас удушающий жар, лёгкое помутнение сознания и туман перед глазами. Так же возможны проблемы с дыханием, но это мелочи, — легко отмахивается Лололошка. Дилан начинает задыхаться от того, насколько тело горит, насколько мозг сильно отказывается соображать и работать в нормальном режиме. Хочется это прекратить или просто хочется хоть что-то сделать для себя. — Я т-тебя н-ненавижу, — жалобно хрипит Дилан, пытаясь сфокусировать взгляд на люминесцентных, потрескивающих лампах на потолке. — Удивительно, что мы хоть где-то сошлись во мнениях, — пожимая плечами и улыбаясь, шепчет Лололошка и продолжает: — Не будем долго разглагольствовать и сразу приступим к делу, а то у меня через двадцать минут совещание. Лололошка перекидывает из одной руки молоток в другую, взвешивая его и прикидывая, сколько он весит и с какой силой надо замахнуться, чтобы нанести ощутимый вред, но при этом не настолько сильный, чтобы потом с игрушкой невозможно было играть. А Дилан всё сидел и думал над его словами. В комнате всё ещё эхом звучала и будто нарастала по громкости фраза «ты всего лишь робот». Хочется вскочить на ноги и с силой ударить себя в грудь, встряхнуть Лололошку за плечи и с такой ненавистью, отчаянием и остаточной любовью посмотреть ему в глаза, чтобы доказать, что он не робот, что он может чувствовать, жить и так же заслуживает хорошее отношение к себе. Однако наркотик с алкоголем уже активно действуют и единственное, что он может сделать на данный момент, так это затуманенным взглядом смотреть в тёмно-синюю бездну. Лололошка ходит из стороны в сторону, прикидывая в голове, куда сперва стоит ударить. Потом останавливается, широко улыбаясь, пока в глазах его лихорадочно поддёргиваются блики. Лололошка сейчас стоит на грани самого настоящего безумия, чувствуя, как твёрдая земля уходит у него из-под ног, и он падает в эту бездонную чёрную беспросветную пропасть. Лололошка замахивается и с силой ударяет Дилана молотком в грудную клетку, из-за чего тот крючится на полу, и кашляет кровью, пока с его казалось давно сухих глаз срываются слёзы. — Больно! Больно! БОЛЬНО! — хрипит жалобно Дилан, на что улыбка Лололошки становится лишь шире. — Конечно, тебе больно. Я ударил тебя в солнечное сплетение молотком. От этого наверняка пара рёбер точно сломается и возможно повредят твои внутренние органы, — спокойно объясняет Лололошка. — Лололошка, какого чёрта?! — в отчаянии кричит Дилан. — Почему всё так?! За что ты так со мной?! Что я тебе сделал?! Что я не так сделал, что сказал?! Скажи! Просто скажи, что не так! Мы всё ещё можем это обсудить, разобрать, ведь именно так поступают возлюбленные, — говорит охрипшим голосом Дилан, протягивая свою подрагивающую руку Лололошке. На глаза Лололошки ложится пугающая тень. Его кулак до побелевших костяшек сжимает молоток, и он бросается на Дилана. Перед глазами стоит пелена ненависти, которая не даёт нормально разглядеть всё происходящее. Лололошка только слышит оглушающий треск, всхлипы и хлюпанье машинного масла с кровью, вперемешку со слишком глухими тихими и невнятными просьбами прекратить, из-за мозг просто не успевает всё осознать в полной мере. Только когда Лололошка не ощущает рефлекторного сопротивление, из его ослабевших пальцев выпадает молоток, а глаза боязливо бегают по обломкам и лужам масла, крови и кипятка, которые остались после расправы, над его роботом, над его любимым роботом. Лололошка чувствует, как что-то горячее стекает по его щекам, и только смахнув это пальцами понимает, что это слёзы, его слёзы. Парень бросает быстрый взгляд на часы, которые показывают, что собрание через пять минут. Поэтому он лишь молча встаёт и удаляется из помещения, пока по его щекам стекают слёзы, оставляющие за собой мокрые дорожки.

***

Дейв поправляет на своём новом роботе наушники на шее, разглаживает тёмно-фиолетовое худи, невесомо гладит чужие синтетические мягкие волосы и заставляет серёжку с крестом в левом ухе пошатнуться. — Включись, — приказывает Дейв, с теплом и нежностью смотря на своё творение. Робот включается и оглядывается по сторонам. — Кто вы? — спрашивает робот, останавливая свой взгляд на Дейве. — Я Ло-, Джон Дейви Харрис — твой создатель, — осознанно поправляет себя Лололошка, прекрасно понимая, что перед ним всё равно не Дилан, от которого всегда пахло эспрессо и горьким шоколадом. — Кто я? — интересуется робот, склонив голову в правую сторону, на что Дейв больше не может сдержать порыв нежности и треплет его по волосам. — Тебя зовут Лололошка.