purgatory

***

Он идет по темному, едва освещенному коридору, чуть касаясь кончиками пальцев стены. Впереди него поглощающая пустота, как и сзади; он старается не оборачиваться и не сильно вглядываться в то, что перед ним. В коридоре нет ни одного источника света, кроме струящейся по стенам подсвеченной синеватой ряби, похожей на водную гладь. Она источает мягкий, очень слабый свет, благодаря которому он все еще не споткнулся о собственные ноги. Он идет, и идет, и идет, не понимая, как оказался тут и куда направляется. Он ни о чем не думает: ему не страшно, хотя темноты он боялся с самого детства; ему не любопытно, что ждет его впереди. Он как будто заблудился и никак не может найти выход, не может выпутаться и перестать бесцельно брести. Вдруг, его зовут по имени, и он точно просыпается, замерши на месте от неожиданности. Голос, который его зовет, плохо слышно; как будто бы кто-то громко кричит ему с суши, а он глубоко в воде. Звавший не замолкает, наоборот, лишь усерднее кричит, но он не может разобрать ни слова. Секунда, и к первому голосу добавляется второй, затем третий, и вот его зовет уже целый хор из разных глухих голосов, которые звоном отдаются в его голове. Он стоит посреди этого странного темного коридора, вперившись взглядом в стену, и не может пошевелиться. Он знает тех, кто зовет его? Кому принадлежат эти голоса? Видел ли он их когда-нибудь? Увидит ли снова? Голоса становится невозможно терпеть, они звенят, гудят и заполняют собой все пространство коридора. Внезапно в его голову приходит мысль; он так долго шел и не задумывался: что же будет, если проломить стену? Он несмело подходит ближе к стене и несильно бьет рябь, но та остается неподвижной. Он вновь ударяет, но уже с большей силой, а затем еще, и еще, и, наконец, его рука полностью уходит под водную гладь. Он вдруг начинает плакать. Нет, вовсе не от боли, а от облегчения. Слезы так и катятся из его глаз, он опускается на колени и растворяется в воде полностью, она забирает его. Подводные потоки несут его глубоко на дно, но он никогда не чувствовал себя лучше, чем сейчас, пока шел по этому коридору. Он свободен и легок в этой холодной воде, он не может перестать плакать и счастливо улыбаться. Он продолжает слышать голоса, зовущие его теперь так громко, четко и отчаянно. Он не помнит, кому они принадлежат, но уверен больше, чем в чем-либо еще: эти голоса он точно знает. И он должен найти тех, кому они принадлежат. Он закрывает глаза, отдаваясь воде.

***

Открыв глаза, он осознает, что находится уже не под водой, а в теплой кухне. За окном крупными хлопьями валит снег, на плите шумит чайник; он сидит на невысокой табуретке, все еще пытаясь прийти в себя. Вдруг в дверном проеме он видит женщину: по ней нельзя сказать, что она все еще в самом рассвете сил, скорее, наоборот. На ее лбу залегли глубокие морщины, а лицо выглядит уставшим. Она смотрит на него: в ее взгляде читается сомнение; она будто пытается что-то вспомнить, глядя на него. Внезапно для них двоих женщина отмирает, отводит взгляд и подходит к чайнику, который все еще надрывается на плите (они перестали замечать его громкий свист, глядя друг друга). Она снимает его с плиты и наполняет две небольших кружки. — Я вас знаю? — тихо спрашивает он. В ответ на это женщина поворачивается в его сторону, протягивая чашку с чаем. — Бери осторожно, горячее. Иначе обожжешься. Он аккуратно забирает из ее рук чашку. Женщина садится напротив него за стол; они оба снова молчат и смотрят друг на друга. — Я не понимаю, как попал сюда. Я долго шел, а потом решил ударить стену и провалился, упал прямо под воду, представляете? — тирада из слов сама льется из его рта. Он не может остановиться и все рассказывает женщине, которая с виду кажется знакомой, обо всем, что с ним случилось. Взгляд женщины смягчается: все сомнения будто растворяются, теперь она смотрит на него одновременно тоскливо и умиротворенно, медленно потягивая чай из чашки. — Я как будто проснулся, сбросил с себя груз, и вода унесла меня, но стоило мне закрыть глаза, как я оказался… тут. Простите, но куда я попал? — он вопросительно смотрит на женщину. — Пей чай. Окончательно остынет. Он касается губами чашки и делает глоток. У чая странный вкус, но он не привык жаловаться: его всегда этому учили. Только вот кто учил?.. — Я всегда в тебя верила, малыш. И буду верить. Ты всегда был таким. В тебе есть стержень, ты настоящий упрямец, и я понимала, что рано или поздно мне придется столкнуться с чем-то подобным, — женщина неожиданно заговаривает. Ее голос звучит так же, как звучали голоса в коридоре: как будто она над водой, а он на самой глубине океана, — Прости меня, детка. Я не знала, что все так сложится. Женщина вытирает слезы, выступившие у нее на глазах. Он в недоумении приподнимается с табуретки и порывисто пытается обнять ее, но она вдруг начинает исчезать, становясь все более тусклой, почти как голограмма. Она произносит бесконечное «прости, прости, прости…» все громче и громче. Голос женщины звоном колокола отдается в его голове. Он поздно понимает, что начинает терять сознание; ударяется о стол, сталкивая с него чашки, и падает на кафельный пол. Перед глазами все темнее и темнее, но вдруг он трезво осознает: перед ним только что была его мать. В чашках вряд ли был чай.

***

Он просыпается от того, что его кто-то настойчиво трясет за плечо. — Встаем, молодой человек! Конечная! Сейчас бы вместе с вами в депо уехал! Он слабо понимает, где сейчас находится. Перед ним стоит мужчина лет пятидесяти — судя по всему, машинист электрички. Он выглядит помято и неряшливо: чуть седые волосы на голове спутаны, под глазами залегли две тени. За окном светло, все покрыто сугробами, он распластан по сидению, а рядом с ним стоит сумка. Там его вещи? Он не знает. — Прошу прощения, задремал… скажите, а где мы сейчас? — Как где? Да ты, милок, что ли, совсем за дорогой не следил? Конечная! Поселение… Поезд дальше не идет! На названии поселения голос машиниста странным образом обрывается, будто смазывается. — Еще раз, какое поселение? — решает уточнить он. — Да что ж ты будешь делать! Поселение… Непонятно, что ли? — срывается на крик мужчина. Из его рта с пожелтевшими зубами летит слюна. Он трет глаза. Ноги затекли, а спина ноет после нескольких часов сна в неудобном положении. Все больше всматриваясь в мужчину, он начинает примечать в нем знакомые черты, будто бы с ним они уже мельком встречались где-то, только вот где… Он медленно поднимается, берет с соседнего сиденья сумку, которая отказывается совсем легкой, и, огибая машиниста, идет к дверям. Потом разберется, где он. От мужчины дурно пахнет, и, если он задержится здесь еще хоть на чуть-чуть, тот либо вытолкает его из поезда сам, либо действительно увезет в депо. — Вот молодежь пошла… Он выходит из поезда на станцию. На перроне никого нет, лишь палатка-киоск с мутными стеклами; озираясь по сторонам, он замечает выцветший указатель «Выход в город», и решает отправиться в его направлении. Он ничегошеньки не помнит. Ну, или вернее, почти: ему смутно вспоминается только то, что у него безумно болела голова, а затем все как в тумане; очнувшись, он был уже в этом треклятом поезде. Холодно. Все вокруг покрыто снегом, светит солнце, а небо слишком голубое, чтобы быть настоящим. Он выходит с территории вокзала на улицу, кладет руки в карманы куртки, по наитию пытаясь что-то найти и достать, и натыкается на телефон. Ну конечно! На нем нет пароля, стоят системные обои, загружен минимум приложений, которые есть на устройствах после покупки. Зарядка почти на нуле. 30 декабря, 14:40… Единственное, что выбивается из вида нетронутости мобильника — соцсеть-мессенджер. Все подстать ситуации складывается самым странным образом: он прибывает в «неизвестно куда», у него минимум вещей и единственная подсказка — телефон, который садится. А еще он ничего не помнит. Это не нравится ему больше всего. Он открывает соцсеть и заходит в свой профиль: может, есть хоть какой-то шанс что-то понять. Но там нет ни фоток, ни статуса, ни друзей. Лишь единственная запись от его лица на стене: «Ищу того, с кем справить Новый год! Город… Пишите!» Ну да. Никакой конкретики. С названием места, куда он приехал, происходит то же самое, что и тогда, когда он спросил его у машиниста в поезде: оно смазывается, становится как будто заблюренным, спрятанным именно от него. Но, что удивительно, под записью он обнаруживает комментарий от какой-то девушки с малиновыми волосами. Только адрес. Что ж, он хотя бы не будет шататься без цели. Поеживаясь от дурацкого холода и убирая почти севший мобильник обратно в куртку, он делает шаг в неизвестный ему город. А потом он все идет и идет. Его колени замерзли, пальцы на руках почти не двигаются. Он плутает между высоченных домов, в свете уходящего солнца кажущихся ненастоящими. На улицах никого нет, начинает темнеть, ведь зима, все-таки. Завтра Новый год? Почему он именно тут? Он всматривается в возвышающийся над ним дом. Великан не даст ему ответа. Небо тоже не сподобится. Он ведь просто хочет понять; понять, чего же он тут ищет. Он не испытывает паники, нет, ему лишь хочется знать, каков смысл его пребывания в этом странном, пустынном и далеком городе. Снег скрипит под его ногами, изо рта валит пар, он пробирается сквозь бетонные джунгли, пытаясь выйти к нужному дому. От мороза ему больше горячо и жгуче, чем холодно; лицо обветрено, а пальцы на руках почти не сгибаются. Спустя несколько часов скитания, он его наконец находит. Дом абсолютно типичный: советская пятиэтажка грязного цвета. Солнце уже заходит, но в окнах не горит ни одна лампа, кроме одного-единственного окошка. Видимо, это место ему и нужно. Без труда войдя внутрь, он пешком поднимается на нужный этаж, потому что лифт не работает. Все как во сне. Будучи уже на лестничной клетке, он звонит в звонок, и ему открывает та самая девушка с яркой головой. Она в одной футболке и нижнем белье, босиком, ее волосы спутаны; за ней комната с распахнутой дверью и неприятным светом от ламп, который он и видел с улицы. В ней виднеются еще две мужские фигуры. — Заходи. Мы так тебя ждали. Все уже готово. Он заходит. В квартире как будто все в тумане. Девушка за руку проводит его в гостиную, где он видит те две фигуры, которые заметил, пока был в прихожей. Они сидят на диване, прислонившись друг к другу: один из парней опирается спиной на плечо второго. Он одет в джинсы в облипку и футболку с коротким рукавом, у него зеленоватые грязные волосы и затравленный взгляд. Другой же, на которого опирается зеленый, выглядит чуть более обычно: весь в черном, на вошедшего даже не смотрит. По нему можно даже сказать, что он спит, если не всматриваться. — Заходи же. Садись. — девушка торопит его, а он никак не поймет, почему. По сравнению с другими в комнате она энергична, ее взгляд метается от предмета к предмету, она смотрит то на него, то на стол, стоящий перед диваном, на котором сидят парни, то на тех же парней. Он садится и только сейчас смотрит на стол, на котором разбросан всякий мусор: лежит измятая газета со смазанным текстом, стоят пустые липкие стаканы и разложены… пилюли? — Что это? — хрипящим от долгого молчания и холода голосом спрашивает он. — Наш сегодняшний ужин, — подает голос парень в черном, — ты разве не знал, зачем идешь сюда? Он молчит. Не находит слов, чтобы ответить, потому что все это начинает казаться ему странным. Если пару часов назад он ни о чем не волновался, то сейчас паника медленно возвращается к нему, нашептывая единственное: «Беги!». — Попробуй. Попробуй же, от одной ничего плохого не будет. Наоборот, будет так хорошо, как никогда не было! Глотай же! — вскрикивает девушка и насильно пихает ему таблетку в рот. От девчонки пахнет сладким. Он смотрит в ее глаза, почему-то проглатывает таблетку и не может понять: хочет он этого или нет? Есть ли смысл сопротивляться? Что он только что принял? Наверное, это все больше не имеет никакого значения. Он устал думать. — Умница… — протягивает девушка. Он вдруг вспоминает. Изображение комнаты плывет все сильнее, он уже лежит на диване, а лица присутствующих склоняются над ним с самыми странными выражениями лица. Они что-то говорят ему. Он вспоминает, да, безусловно: его это все окончательно достало. Абсолютно все. Он слишком устал, чтобы бороться дальше. И он приехал сюда, чтобы отвлечься и, наконец, сдаться. Как он давно этого и хотел. Глаза закрываются, отзвуки голосов набатом бьют в его пустой, глупой голове. Уже ведь Новый год, да? И это были его друзья?

***

Он просыпается от плеска, полулежа на лавке в маленьком дворике. У него мокрая спина. Он оборачивается. Сзади него — красивый фонтан с фигурками ангелочков по краю. Вода из него бурно бьет в стороны; она кристально чистая. Он озирается, опьяненный и сбитый с толку свежим воздухом. Дворик, в котором он оказался, судя по всему, находится внутри небольшого дома с желтыми стенами, по которым вьется дикий плющ. Слишком красиво. Слишком, чтобы быть настоящим. Он набирает в руки воду из фонтана и пьет. Ему легко. Он понимает, что теперь помнит каждую деталь своего «путешествия»; особенно то, как всегда терял сознание и просыпался ни с чем. Вдруг, слышатся шаги. Они отдаются эхом в арке, которая ведет в этот двор: он оборачивается и видит девушку, которая идет к нему. У нее очень длинные темные волосы, а одета она в одежду, скорее, подходящую старику, чем девчонке вроде нее: льняную грязную рубашку и такие же пыльные штаны, волочащиеся за ней по полу. Она подходит совсем близко к лавке и садится рядом с ним. Теперь он видит каждую деталь: у нее выжженные солнцем корни на макушке, карие глаза, слишком светлая для таких жгучих глаз кожа, нос с небольшой горбинкой, маленький сжатый рот; длинные пальцы с неаккуратными ногтями на руках и на ногах, пушистые брови. Она красивая. Красивая, но составленная из некрасивых по отдельности деталей. Непохожая ни на кого больше, кроме нее самой. — Этому фонтану сотни лет. Из него редко пьют. — Мне нельзя было? — Да нет. Тут нет никаких запретов. Делай, что душе угодно, но последствия пожинаешь тоже ты. — Я тебя знаю? Она какое-то время молчит. — До тебя тут много кто побывал. И все всегда спрашивают одно и то же. — Где я и как я тут оказался? Почему я каждый раз терял сознание и просыпался, не понимая, где нахожусь? Я знаю тех людей? А их голоса? Я уверен, что знаю. Как мне найти их? Кто ты такая? — Ты наглый. Обычно все спрашивают постепенно, а ты вывалил на меня все сразу! — Вполне честно, ведь я абсолютно ничего не понимаю! — вскрикивает он. Фонтан вдруг вздрагивает несколько раз и снова замирает. Девушка хмурится. — Будешь орать, все это пропадет. И я, и фонтан, и дворик. Это мир тонкой душевной организации, и сломать его не стоит ничего. — Хорошо. Хорошо, просто объясни мне, и я отстану. Я хочу выбраться, я знаю, что тут быть не должен, но я каждый раз остаюсь с носом! — Все вы куда-то торопитесь. Ладно, объясняю один раз: ты почти умер. — впервые за их разговор девушка пристально смотрит на него. — «Почти умер»? Это как? Типа наполовину? — Типа чистилище. Одной ногой ты там, другой почти отошел в мир иной. — А тебя я знаю? — вновь пытается он. — Обо мне почти все слышали. Хотя бы раз точно, — она отводит от него взгляд. Ее спина такая же мокрая, как у него, вода начинает мочить и переднюю часть ее рубашки, — Все, что ты видел — то, что не дает тебе исчезнуть насовсем. Это твои якоря. Чтобы выбраться, ты можешь просто выйти через ту арку, но несколько раз подумай: нужно ли оно тебе? — Почему я должен сомневаться в том, что моя жизнь мне нужна? — Наркотики, позор семьи, вечные пьянки и провождение времени в сомнительной компании. То, что ты видел — не пустой звук. Там в глазах многих ты лишь слабак. И ты хочешь свою жизнь назад именно такой? Почему бы тебе не начать все заново, в совершенно другом месте? Он задумывается. От мокрой одежды по телу бегут мурашки. У него есть возможность начать все сначала, но насколько возможно, что это окажется правдой и легко ему достанется? И хочет ли он этого? — Я не хочу заново. Там я хоть что-то значу, а тут ничего. Там те, кто мне дорог, хоть я и теряюсь в их лицах и голосах. Я не могу все так просто оставить. Та женщина сказала, что во мне есть стержень. Нужно ведь хотя бы попытаться? Девушка снова смотрит на него своими глазами-блюдцами. Рассматривает, о чем-то думает про себя. — Мудро. Ты не дурак. Иди. И постарайся не смотреть назад. — А мы еще увидимся? — Ладно, может и дурак… Иди, повторять еще раз не буду! — Последний вопрос. Что было в чашках и в пилюлях? Девушка смотрит на него так, будто сейчас треснет по лицу. Потом вздыхает и произносит: — Ну… телепорт. Такая херня, чтобы ты туда-сюда мог перемещаться. Это ж все как аттракцион. Сойдет за ответ? — Это ведь не так, да? — Все в мире не так. Уходи, я могу передумать! Он слушается. Встает и идет, улыбаясь и не смотря назад. Заходит в арку, закрывает глаза и чувствует: чувствует, как его подхватывает поток вод. Фонтан. Вот ведь. Течение несет его, а перед его глазами проносятся все звуки, запахи, ощущения и картинки. Все, что он увидел и запомнил, несмотря ни на что. То, за что он удержался.

***

Он не сразу открывает глаза, когда перестает ощущать воду, обволакивающую его. Что-то громко пищит. Щебечут птицы. Кто-то стоит рядом с ним и тихо переговаривается с кем-то еще. Он улавливает лишь отрывки: «…наркотическая кома… вполне вероятно…». Он решает приоткрыть один глаз. Больничная палата. Она лежит на кровати, а какие-то трубки, аппараты и шланги: все это тянется к нему, как будто он осьминог из капельниц и проводов. На его кровать кто-то присаживается. Он хрипит что-то неразборчивое, а в ответ его гладят по руке. — Привет. А вот и ты. Мы слишком долго тебя ждали. Он распахивает оба глаза и морщится от света. Рядом с ним сидит его мама. Теперь он в этом уверен. У входа в палату толпятся еще какие-то люди, которых он плохо видит сквозь пелену слез. — Ты очнулся. С возвращением, малыш.