Красота и Уродство

      Рубиновым ядом разливается по телу вино — бутыль-злодейка соблазняет ум на очередной глоток, и кто он такой, чтобы отказывать этой манящей леди? Раз за разом принимал он из её незримых рук обжигающий напиток, коротая вечер свой в приятной компании тишины и алкоголя. Идиллия эта, впрочем, вскоре была нарушена скрипом двери — мутный взгляд бронзовых глаз был мгновенно обращён на незваного гостя.       — Кэмпбелл.. невовремя, — сейчас не остаётся места формальному «мистер», — Покинь, пожалуйста, помещение.       Нортон, вопреки просьбе, проходит в комнату, осматриваясь — почти сразу цепляется за бутыль на столике. Поведение писателя, обычно наглое, но весьма собранное и осторожное, сейчас потеряло границы — итог отсутствия всякого намёка на трезвость.       — С каких пор ты записался в число любителей отсасывать у бутылки? — Кэмпбелл падает в кресло напротив, усмехается тихо.       — Кэмпбелл, я сказал тебе уйти, — Орфей повторяет уже более серьёзно, лениво машет рукой в сторону двери.       — А я говорю тебе остановиться, пока кому-то не пришлось тебя отсюда до комнаты тащить.       — Да брось, я сам себя дотащу, — с губ писателя срывается пьяный смех, — Право, не беспокойся обо мне. Я ценю твою заботу, но..       — Ты действительно полагаешь, что я о тебе забочусь? — Нортон скептически приподнимает одну бровь, складывая руки на груди.       — Ну а о ком же ещё, Кэмпбелл?       — О всех тех, писатель, кто тебя в таком состоянии тут застать может. Ты и трезвый-то едва выносим..       — Ах, я сочту это за комплимент! — Орфей ловит на себе растерянный взгляд, поэтому решает пояснить, — Не пойми меня неправильно, но выводить людей на эмоции — одно из моих хобби, если позволишь так выразиться.       — Я заметил, — только и фыркает Нортон в ответ, — Пойдём..       — Никуда я с тобой не пойду! У меня, между прочим, свидание.       — С бутылкой вина? Пьяница несчастный..       — Никогда не думал, что именно из-за такого отношения тебе ни одна женщина не давала?       Кэмпбелл мог бы и дальше продолжать этот спор, если бы не понял, что это весьма бессмысленно. А потому, он лишь молча поднимается с кресла, подходя к писателю вплотную, и смотрит хмуро сверху вниз. Орфей вновь тянется к заветному горлышку, но руку его сжимают до лёгкой боли, заставляя недовольно поморщиться.       — Пусти, — он произносит раздражённо, — Я прекращать сегодня не намерен.       — Нет, писатель, сейчас ты останавливаешься и я отвожу тебя обратно в комнату, — тон у Кэмпбелла серьёзный, — Возражения имеются?       — Ты слишком.. занудный. Почему бы тебе не присоединиться? Расслабься, выпей..       — Не хочу, — Нортон отрезает сразу же, — Вставай и пойдём.       Орфей, кажется, хочет что-то возразить на это утверждение, но Кэмпбелл отбирает у него бутыль и, отставив её на стол, тянет писателя за руку на себя, заставляя встать. Тот закономерно упирается, однако вскоре его настроение вновь меняется — теперь на губах его сияет улыбка, а глаза смотрят с хитрым прищуром. В голову приходит гениальная, по его собственному скромному мнению, идея.       — Кэмпбелл, я с тобой никуда не пойду.. — он говорит несколько запинаясь, — ..так что неси меня на руках!       То, что писателю казалось смешным, у Нортона вызывало только недоумение. Да и, честно говоря, проще было списать это заявление на пьяный бред, коим оно и являлось. Впрочем, несмотря на всю абсурдность эдакой просьбы, Кэмпбелл действительно подхватывает Орфея на руки с невозмутимым выражением лица. Писатель не был тяжёлым, а потому раз хочет так — пусть. Всё лучше, чем дальше препираться и следить за чужим упрямством. Орфей, не ожидавший, что его нелепое предложение воспримут всерьёз, смотрит на Кэмпбелла несколько удивлённо, но почти сразу же вновь расплывается в улыбке. Взгляд напротив хмурый, сильные руки напряжены, и писателю это кажется уморительным — весь такой сильный и волевой Нортон сейчас был вынужден потакать его прихотям, если уж действительно хотел, чтобы Орфей убрался отсюда поскорее.       — Может ещё и ночью со мной посидишь? — писатель глядит на Кэмпбелла с искренним любопытством и, слыша закономерное «обойдёшься», самодовольно ухмыляется, — А что так? Иначе я снова сюда приду! Думаешь, доведёшь меня до комнаты и я там останусь?       — Да ты и шагу сделать не сможешь в таком состоянии..       — Значит, назло тебе доползу!       — Скорее уж отрубишься ещё в коридоре, — Нортон и сам усмехается.       — И всё это будет на твоей совести, не стыдно?       — Нисколько, писатель.       Орфей возмущённо силится подобрать слова, но не находит, что ответить, а потому молча отворачивается, надеясь по дороге придумать запасной план — уж очень хочется провести остаток вечера весело, раз Кэмпбелл так любезно подставился. Впрочем, будь писатель менее пьяным и задумайся хоть на мгновение, понял бы, что Нортону совсем не нравится идея того, что он будет валяться посреди коридора.       На руках у Нортона отчего-то спокойно, а сам шахтёр тёплый — так и заснуть ненароком можно. Но упрямство не позволяет сомкнуть веки даже если очень хочется. В поместье невероятно тихо, и в этой тишине мрачные стены кажутся пугающими, поэтому Орфей старается не смотреть по сторонам. Размеренный глухой стук чужого сердца успокаивает.       Из блаженной туманной завесы разум выдёргивает грубоватый голос Кэмпбелла:       — Пришли. Не хочешь наконец слезть с меня?       — Не хочу. Так сложно донести меня до кровати?       — Сам не сможешь?       — Ну, если ты хочешь, чтобы по дороге я упал и навёл здесь шума..       — Ладно, я тебя понял.       Кэмпбелл раздосадованно вздыхает, чертыхается тихо, но кое-как открывает дверь, после закрывая её за собой толчком ноги, и наконец осторожно опускает писателя на постель. И он знает прекрасно, что вряд ли отсюда уйдёт — Орфей найдёт способ добиться желаемого. Всегда находил.       Вот и сейчас ломаными движениями тот притягивает шахтёра, не позволяет отстраниться и уйти. Мутный взгляд напротив скользит по его лицу хаотично, не зная, за что зацепиться. Несколько секунд проходит в раздумьях, пока писатель не решает отбросить в сторону все мысли — тянет ещё ближе, смазанно целует, сейчас совершенно не обращая внимания на чужое молчаливое смирение. Кэмпбелл даже не отвечает взаимностью, лишь позволяет Орфею касаться его губ своими, языком толкаться внутрь, совершая этот сомнительный и определённо не самый удачный акт проявления страсти. Кэмпбелл позволяет и, тем не менее, не чувствует сейчас ни толики возбуждения. В этих искажённых спиртным жестах он не видит ничего кроме мерзости. Будь то бедняки или богачи — вовсе не важно. И те, и другие выглядят отвратительно под действием алкоголя.       Писатель целуется так, словно сожрать его хочет, языком своим лезет глубже, неуклюже исследует чужой рот изнутри, а Нортону от этого только тошно до дрожи. И он мог бы легко отодрать от себя этого пьяницу несчастного, но отчего-то продолжает терпеть, словно бы это скоро закончится. Но мгновения тянутся, а Орфей всё также не спешит останавливаться — Кэмпбеллу самому приходится силой заставить его отпустить, когда он чувствует подступающий приступ кашля. Он выпрямляется только для того, чтобы спешно отвернуться и закрыть рот рукой, давясь и содрогаясь. Сзади доносится какой-то бессвязный, едва слышный бред, до которого ему сейчас нет никакого дела.       Лишь когда дыхание снова приходит в норму, а горло чертовски саднит, он поворачивается обратно к писателю — ну так, хотя бы удостовериться, что с ним всё в порядке. И с ним действительно всё в порядке — на его роже красуется наглая ухмылка, и непонятно даже, что именно её вызвало. Именно поэтому Нортон решает спросить.       — Что смешного? — бросает он грубо, хрипловато.       — Ты смешной, — писатель отвечает просто, как будто это самая очевидная вещь на свете. Однако Кэмпбелл не то чтобы разделяет его мнение.       — Снова решил надо мной поиздеваться?       — Нет, ну что ты.. Просто всё было так хорошо, и тут ты резко заходишься в кашле! Я что, так плохо целуюсь, что ты решил меня обмануть, лишь бы прекратить?       Нортон несколько секунд смотрит на Орфея с искренним недоумением, не сразу понимая суть сказанного. Впрочем, когда до него доходит смысл произнесённых писателем слов, на замену недоумению приходит гнев. Ему правда казалось, что у наглости Орфея есть границы.. какая наивность.       Пусть и раздражённо, но ещё весьма сдержанно, шахтёр хватает его за плечи и встряхивает:       — Ты совсем берега попутал, а? Мозги давно никто на место тебе не вправлял, я погляжу? Да чтобы ещё хоть раз ты посмел мне сказать такое..       — ..и тогда что? — Орфей ухмыляется пуще прежнего, тонкие пальцы накрывают ладони Нортона аккуратно и даже почти что нежно, — Я ведь всё правильно сказал.. И разве на правду обижаются? Это как-то по-детски, ты не находишь?       Кэмпбелла едва заметно потряхивает, но он находит в себе силы молча отпустить писателя, лишь слегка грубее нужного кидая его обратно. Он здесь единственный трезвый, но почему так сложно просто игнорировать эти явно пьяные провокации? Хотя не исключено, что в таком состоянии писатель искренне верит в то, что говорит.. Вот только это разве не делает ситуацию ещё хуже? Думать об этом уже не приходится, потому что Орфей снова тянет к нему свои руки — у Нортона это вызывает только искреннее желание отшатнуться. Но вместо этого он, как и в прошлый раз, позволяет, получая что-то слащаво-одобрительное в ответ. Плевать, что от одного только вида писателя его блевать тянет. Плевать, что ему мерзко от одной только мысли, что его кто-то касается в пьяном угаре. Он смиренно позволяет, потому что такова его негласная роль. Никогда не произносимая вслух, но тем не менее существующая. Концепция, которую понимают и принимают они оба. И от этого Нортону не менее омерзительно, ведь это именно Орфей заставляет его так себя чувствовать. Этот расчётливый сукин сын прекрасно знает, как показать зарвавшейся псине, где её место; даже вымой ты её, постриги, причеши и укрась — внутри она навсегда останется неотёсанной дворнягой. С такими разговор короткий — в дрессировке никаких пряников, только кнут. Однако писатель действует умнее и старается идти от обратного: накормить пряниками так, чтобы потом тебе от сахара плеваться хотелось. Нортон и сам не понял, когда похвала от Орфея стала для него так важна.. кажется, капкан этот захлопнулся уже очень давно.       Орфей бесцеремонно ощупывает его член сквозь плотную ткань штанов, но Кэмпбелл в ответ лишь недовольно морщится, перехватывая и несильно сжимая чужое запястье. Сейчас писатель ничем не отличался от тех убогих шахтёров, которые напивались до беспамятства, отчего любое его касание ощущалось как чёртова зараза. Нортона пробивает на мелкую дрожь. Ну и сколько этот идиот в себя влил? Вероятно, ответ на этот вопрос так и останется загадкой.       — Что, снова хочешь поиграть в недоступного? — где-то за спиной насмешливо спрашивает тягучий как патока голос, — Мне кажется, уже как-то поздно строить из себя правильного..       — Заткнись, — Нортон рычит грубо, даже не оборачивается, — Не трогай меня.       — ..ты так сильно злишься, потому что я тебя дразнил? — Орфей спрашивает, но не получает ответа, а потому приподнимается на локтях, помогает самому себе сесть в кровати и обнимает Кэмпбелла со спины, прижимаясь к нему всем телом, — Ты знаешь, что игнорировать людей невежливо?       Нортон молчит с минуту, пока всё же не произносит тихо и с явной злостью:       — Невежливо — это нажираться как свинья, писатель.       — Тебе это так сильно не нравится?       — Ты мне омерзителен в таком виде, — Кэмпбелл ведёт плечами, уже чуть более осторожно разжимает хватку чужих рук, — Так тебе понятнее?       — Значит ли это, что трезвым я тебе не омерзителен?       — ..в меньшей степени.       — И что же тебя сейчас не устраивает?       — То, что ты пьян. Я разве не ясно выразился?       — Боже-боже.. Разве это такая большая трагедия? — Орфей слегка дёргает руки в тщетной попытке освободиться, — Пусти, Нортон..       — Я согласился остаться с тобой, но на твои игры у меня нет никакого настроения, — шахтёр сжимает запястья чуть сильнее, словно выражая так своё раздражение, — Прекращай этот цирк, тогда и держать тебя перестану.       — Но ведь это так скучно..       — А я на клоуна похож? Я тебя развлекать не нанимался. Хватит уже испытывать моё терпение, писатель. Тебе не понравится, если оно закончится.       — Какие пафосные речи! — Орфей не может сдержать смешка, хотя несколько расслабляется, — Ладно уж, обещаю больше не проявлять к тебе неоднозначный интерес.. сегодня. Обещаешь ли ты взамен побыть со мной до утра?       — Мне делать что ли больше нечего?       — А вдруг со мной что-то случится, хм? Я пьян, Кэмпбелл! — он вновь смеётся, слишком сильно переигрывая, — Тебе разве сложно?       — Это не входило в мои планы сегодня..       — А что входило? Подрочить в гордом одиночестве под лунным светом, лёжа у себя в комнате?       — Господи, ты можешь заткнуться? — Нортон в очередной раз срывается, повышая тон, и вместе с тем поворачиваясь и заставляя Орфея лечь обратно в кровать, — Всё, замолкни уже наконец. Слушать тебя больно, честное слово! Ты можешь, не знаю.. Просто спокойно полежать и уснуть, а?       — Но ведь это..       — Да-да, было бы очень скучно, я помню. Я тебя не веселить пришёл. Ты выпил чёрт знает сколько, а если бы это был не я? Или тебе так нравится мысль о том, чтобы выставить себя позорищем последним?       — Да что ты заладил.. Ну выпил я, и что с того? Я всё ещё.. весьма вменяем.       — Вменяем? Если это вменяемость, тогда я урождённый богач, писатель.       — Ты слишком критичен.. У тебя у самого разве не возникало никогда желания выпить? — Орфей спрашивает, на удивление послушно лёжа в кровати, — Не верю..       — У меня никогда не возникало желания быть таким же отвратительным.       Писатель непонимающе хмурится, но решает долго об этом не думать — вместо этого резко хватает Кэмпбелла за руку и тянет на себя, заставляя повалиться, но лишь для того, чтобы крепко его обнять. Лежать так не очень удобно, всё же Нортон давит на него своим весом и лежит поперёк, но отчего-то всё это сейчас совершенно неважно. Что важно, так это тепло чужого тела и сбивчивое дыхание. Сам шахтёр только поджимает от недовольства губы, но в конце концов сдаётся и закрывает глаза. Если такова цена за шаткий покой, то пусть. Орфей хотя бы наконец перестал трепать ему нервы своей болтовнёй, а дикий запах перегара он сможет вытерпеть.. ну, хотелось бы в это верить. Совсем скоро писатель уже должен заснуть, и тогда всё снова станет спокойно.