Рассвет

      Они лежат на полу. Они — Он и Она. Знают имена, знают истории, знают друг друга лучше себя самих — не говорят вслух. Имена — оковы, воспоминания — боль. Не желают помнить. Едины в своём желании.       Они лежат на полу, не смотря в глаза. В глазах видно истину. Истина полна слез. Они не хотят слез, Они устали от слез. Они хотят спокойствия, честного, искреннего — не могут получить. Остаётся довольствоваться меньшем: пустым спокойствием — холодом пола, неощутимым теплом друг друга — оно даёт лживое счастье. Ужасное по натуре, но приятное снаружи — проклятый дар обречённых на смерть.       Они лежат на полу, не касаясь. Ветер гуляет по комнате, сквозь проёмы выбитых дверей, оконные рамы, лишённые стекол, шуршит листами давно ненужных ничейных книг, разгоняет пыль с обломков подорванных стен, заросших сухим плющом, шевелит Её волосы... Жёлтые волосы, опалённые огнём — мёртвая трава пустоши, она так же шумит за окном, обречённо воет, и яркое ещё живое настоящее солнце не даёт ей больше жизни. Она будет счастлива, когда оно погаснет. Она будет свободна.       Небо меняет цвет. Они встретились, когда оно было нежно-розовое от восходящего солнца. Пришли сюда, когда оно стало глубоким голубым — сильным, чистым, как лучшие помыслы. Сейчас, едва скрываясь за тонким потолком, оно становится окровавлено-фиолетовым, как астры на могилах героев. И всего через несколько минут оно станет иссиня-чёрным, как отправленные розы пустоши с сухими лепестками — единственные цветы, которые позволено приносить родным на могилы предателей. Пара минут — граница между героем и врагом. Пара минут — между честью и совестью. Он знает, мать пойдёт на пустошь за цветами, за много километров, за ядовитую реку, за выжженный лес на нетвердых ногах, знает, что не в один самый трудный шаг, она не осудит Его. Она знает, что никогда не удостоиться цветов, не удостоиться чёрного камня, едва ли останется достойна земли, из которой степные волки выроют её тело на второй день. Отец не будет сожалеть. Мать не будет сожалеть. Она не будет нуждаться в сожалениях.       Закатные лучи больше не попадают в окна. Полумрак накрывает холодом, когда Они встречаются глазами — миг так ужасный для обоих, миг который должен был наступить. Его нежно-голубые, слишком мягкие для командира. Её карие, золотые в свете солнце, в вечернем мраке становятся чёрными, как вороненная сталь автомата, слишком красивые для солдата. Смотрят, не отрываясь. Блестящие от слез. Прощание. Последнее прощение друг друга. Они не увидят следующего заката.       Касаются пальцами рук — последняя вольность, позволенная на сегодня — большего не дано, большее сожжёт дотла, большее возвратит в пучины отчаяния, в мгновение вынесенного приговора, с которым уже смирились. Кисти перевязывают тонкие ленты — красные предателей, чёрные смертников — простой символ — сбежав, не стали снимать. Они уже не хотели спастись. Они пытались спастись раньше, пытались спасти друг друга — проиграли оба. Никто не был зол. Приняли как данность — спастись одному невозможно — погибнут оба. Убегая, Они лишь хотели ещё один день. Один день подходил к концу.       Скоро.       Тишину полуразрушенного мёртвого поселения разрежет шум моторов. Их найдут — неизбежность волн, обрушивающихся на берег. Ворвутся в комнату. Выведут на улицу. Приставят к стене дома, где провели детство, где жили бок о бок, где умрут, держась за руки… смотря на рассвет, разгорающийся за чужими спинами.       Это случится на рассвете. На последнем рассвете. Но сейчас ещё догорает закат. Самый прекрасный в Их жизни закат.