Расстанься со мной

      Они дважды расставались. Сонбэ дважды выпадал из этой реальности, вообще забывая, что за пределами его квартиры есть какой-то мир. Первый раз — долгие два месяца. Невыносимые два месяца, когда после двух лет вместе все кажется каким-то бессмысленным. Когда ты видишь свое лицо раз в неделю в отражении зеркала; когда наконец отрываешь себя от бутылки и идешь блевать над сортиром; когда смотришь на свою грязную немытую рожу, оттягиваешь уголок рта, глядя на зубы и еще долгие полчаса просто пялишь в свое отражение, надеясь найти в собственных глазах ответ на главный вопрос: ты все проебал, доволен? Когда заросшая рожа цепляется за мягкие наволочки подушки, когда закрывая лицо и ощущая рвотный позыв, хочется стянуть кожу ногтями и остаться обезличенным трупом. Он понимал, наверное, что тогда чувствовал Юн Бум. Страдал своим собственным стокгольмским синдромом и не понимал, как ему вывозить это дерьмо дальше. Выходил из магазина со свежей банкой пива вечером, листал контакты в мобильном и отчаянное желание насрать на все и просто позвонить ему, набрать чужой номер, выученный наизусть и сказать хоть что-то: вернись, мы все починим, это лечится и я могу быть лучше.       Хотелось слепить из себя другого человека, с которым бы Сану было лучше, и он бы не страдал от своего синдрома спасателя, не пытался бы капать на чужую голову своей никому не нужной навязчивостью. Он был бы рад, если бы Сану просто был рядом, а он бы безликой тенью сидел где-нибудь поодаль. Просто потому что Сану обладал уникальной способностью делать его пустой мир наполненным. Просто потому что Ян Сонбэ влюбился в своего маньяка как мальчишка и глупо надеялся, что таблетки смогут все исправить. Он выслушивал Ли, которому каким-то образом удавалось продраться в его квартиру, смотрел без интереса на притащенный пакет с продуктами и с кислой рожей наблюдал, как Хуан цепляет пустые банки, забрасывая их в мусорный пакет. Безвольной тушей вис над ванной, когда его щедро, прям в одежде, окатывали холодным потоком воды из душа.       — Ты, блять, совсем не в себе, — говорил он, хватая его за грудки и заставляя сесть ровно, облокачивая на стенку ванной. — Люди расстаются, Сонбэ, какого хрена ты устраиваешь из этого какой-то трагический трип?       Он мямлил что-то несерьёзное. Потому что боялся, что из зеркала на него посмотрят такие знакомые свинцовые глаза и он увидит в них только сплошное разочарование. Потому что хуже, наверное, уже просто некуда. Стерлась та грань, когда из скорбящего по прошлому ты превращаешься в вонючего алкоголика, который питается калориями в светлом пиве. Ли пытался давить ему на совесть, бла-бла, как на тебя посмотрят в участке, бла-бла, ты совсем свихнулся.       Он понемногу привыкал к такой жизни. Привык покидать пустую квартиру и не запирать ее на ключ, потому что, бога ради, он будет только рад, если во всей этой помойке, грабители смогут найти хоть что-то стоящее. Сбрасывал навязчивые звонки от Ли, иногда орал на него в трубку, умоляя, чтоб тот просто отъебался и оставил его в покое; игнорировал звонки Юн Бума, предварительно забросив его номер в чёрный список. Жрал какое-то месиво из доставки, больше похожее на рыготу и не находил себе места в этом мире. Как вообще можно так сильно любить человека даже после того, что было между вами когда-то? По всем законам логики это он должен сидеть и проклинать Сану, желать ему сдохнуть где-нибудь в дурке и чтобы тот никогда больше не появлялся в его жизни. Но он, черт возьми, скучает.       Скучает как шавка, которую выпнули за дверь и которая теперь несчастно скулит, ожидая, когда же ее впустят назад.       Потом проходит второй месяц и вы случайно пересекаетесь на улице темной ночью, покидая один магазин. Сонбэ курит крепкие толстые, молча протягивает пачку и Сану закуривает следом. Они стоят так долгие несколько минут, молча. У Сану на щеке расцветает багровый синяк, край которого торчал из-под широкого пластыря, он смотрит на него украдкой, на эти темные глаза, на тяжёлые синяки от недосыпа под ними. И сказать хочется так много, да и сделать одновременно: и обнять, и поцеловать, и затащить в квартиру и никуда не отпускать. Он говорит гнусавое:       — Я не могу без тебя, — ожидает привычной насмешки, ехидства или чего-то еще. Но Сану только на секунду вскидывает брови, глядя на тлеющий край сигареты. — Вернись…       Он смотрит на то, как Сану облизывает свои сухие губы, прикусывает край корки, оттягивая кожицу до крови и смотрит на него совершенно убито. Почти так же, как Ян смотрел на свое отражение в зеркале.       Их война оканчивается в стенах квартиры и терпким поцелуем с привкусом табака. Когда Сонбэ целует его, ощущая руки на своих плечах — такие родные руки. Когда его собственные, стягивают чужую футболку, проводя по твёрдым рельефам тела под собой. И все, казалось бы, заканчивается хорошо. Идиотская ссора наконец оказалась за дверью и больше не лезет, щёлкая зубами перед носом. И наступает затишье длиной в полтора года. Когда вы, в кои-то веки, учитесь на своих ошибках, когда каждый из вас начинает по-настоящему ценить присутствие другого. И в постели становится теплее, и квартире зарождается жизнь и на душе так хорошо и спокойно. Он думает, что такого больше никогда не произойдёт. Что не для этого был весь этот путь с фабрикацией уголовного дела и обманом следователей; Ли называет их больными придурками, которые даже бзднуть не могут друг без друга. Сану мило посылает Ли на хуй, Сонбэ, избавившись от идиотской шерсти на лице, согласно кивает.       На второй раз это он был инициатором. Решил, что он убил слишком много времени на человека, который буквально неблагодарная сволочь, который наматывает его нервы на кулак и выдирает с мясом, не заботясь о чужих чувствах. Он был уверен, что не будет страдать так, как раньше, что раз он этого захотел, то ему будет легче. Он сможет удалить чужой номер из списка контактов, выкинуть чужие вещи, которые у него остались и просто забудет о нем, как о страшном сне. И он провел с этой мыслью несколько дней, прежде чем пожалел о свое решении. В конце концов, чего он хотел от человека, у которого во время психозов мозг превращается в бурлящую кашу, когда даже сильные седативы и галоперидол не справляются — он ждал от Сану чуда, а в итоге натыкался на непонимание.       — Я, по твоему, медприемник? Я эти таблетки должен горстями жрать, только чтобы тебе было чуть спокойнее? — Сонбэ сделал выводы, Сану с ними согласился и они разъехались во второй раз.       Прошло две недели, они встретились в каком-то местном баре, слово за слово, два стакана крепкого и вот вы вновь в одной постели. Он покрывает его тело поцелуями и жалеет о каждом слове, вот он целует его губы и хочет отрезать себе язык за все сказанное. Вот вы оба тяжело дышите и Сонбэ понимает: можно уйти от человека, которого больше не любишь, но уйти от человека, с которым у вас был отличный секс — невозможно. Особенно, если ты все еще его любишь.       И они все еще не вместе.       — Это был всего лишь секс, — уверяет его Сану, натягивая на себя джинсы, когда Сонбэ пытается найти хотя бы трусы. — Секс ни к чему не обязывает.       — И ты просто уйдешь? Серьёзно, Сану? Я думал…       — Что ты там думал? — Сану огрызается на него, однако взгляд его полон безразличия. — Что мы потрахаемся и снова будем вместе? Нет. Ты хотел расстаться — мы расстались. Все, окончательно.       — Прекрати, — он почти воет, не понимая, как вообще тут оказался. — Что мне нужно сделать, чтобы ты вернулся? Извиниться? Тогда прости.       — «Прости»? — Сану иронично усмехается, качая головой. — Что ты имеешь в виду, говоря «прости», Сонбэ? «Прости», что я поступил как мудак? «Прости», что заставляю тебя опять во все это лезть? «Прости», что мне насрать, что ты там чувствуешь? Что именно ты хочешь сказать этим своим сраным «прости»?       — Всё, что ты перечислил…       — Чудесно.       И он просто уходит. Ничего не говорит, кроме этого чертового «чудесно».       Он занимается раскрытием нового дела. Ничего сложно, просто какой-то придурок зарезал другого парня в подворотне, засветился на камерах и сбежал в другой город. Они отмечают раскрытие всем отделом, а его даже от капли воротит. Смотрит невнятным взглядом на все происходящее, прощается с Ли, вызывая такси до дома и понимает, что это сладкое ощущение раскрытого дела совсем мимолетно, оно проходит так быстро, что ты не успеваешь им даже насладиться. Вместо веселья у него легкая апатия и тоска. Он впервые задумывается, любил ли его Сану вообще когда-то? Любил ли он сам? Или это все тот же синдром на двоих, от которого они никак не могут избавиться? Их отношения в принципе сложно оценивать по меркам нормальных людей, как минимум, у обычных людей отношения не начинаются с того, что один из вас пыряет тебя ножом, а второй ломает тебе запястье, заламывая с силой ладонь. И он напивается, звонит Сану и в трубке лишь слышатся гудки. Затем он блюет в мойку, с размаху отправляет мобильный в стену и засыпает на диване, стянув пальцами носки с пяток.       Второй раз встреча происходит в больнице. Он ловит пулю в плечо и это ощущение почти такое же дикое, как когда в тебя всаживают нож по самую рукоять. Он не особо вменяем, когда ему говорят, в какую именно больницу его везут, улавливает краем сознания знакомое название и попадает в реальность только когда открывает глаза на больничной кушетке. Видит обеспокоенное лицо перед собой, удивленно моргает, дёргаясь в сторону и шипит от жуткой боли, чувствуя движение пули под кожей.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, оглядываясь. Словно больничный пейзаж был лесочком с уютным домиком из опухшего сна.       — Пытаюсь работать, — голос у Сану строгий, жесткий. Сонбэ смотрит на его больничную униформу, на пинцет и синие перчатки, что обтягивали ладони. Красивый — думает он, глядя на его лицо через боль. И понимает, что соскучился. Ужасно соскучился. — Сядь ровно и хватит дергаться.       Он так и поступает. Делает глубокий вдох, когда ему вкалывают слабую дозу обезболивающего и смотрит на залитую собственной кровью одежду.       — Хорошо выглядишь, — говорит Сонбэ, стараясь улыбнуться. На самом деле, он просто пытается заглушить жуткую боль в плече, когда тонкий пинцет проникает ему под кожу. — Новая… причёска?       — Если не хочешь выглядеть еще большими придурком, то просто замолчи.       — Куда уж…       — Действительно.       И он стискивает зубы, впивается пальцами другой руки в колено, стараясь просто глубоко дышать. Чувствует на себе изучающий взгляд Сану, но посмотреть в ответ просто не может.       — Если ты расслабишься, будет не так больно.       — А может просто вколоть больше обезбола?       — Его и так в тебе больше некуда. Потерпи, — и этот такой знакомый мягкий голос на конце фразы. Такой заботливо томный, что он искренне пытается расслабиться, сосредоточиться на чем-то кроме боли, когда цепляется взглядом за его лицо. Красивый, думает Сонбэ. И прическа не новая, а просто волосы зачесаны, чтоб не мешались, и взгляд посвежее, чем в их последнюю встречу. Наверное, у Сану все было хорошо, наверное, он не нёсся сломя голову в пропасть, подобно Сонбэ, когда перспектива погнаться за вооруженным преступником через темные подворотни показалась ему надежной. Он коротко вздрагивает, ощущая странную пустоту в плече, смотрит на пулю в клешнях пинцета и горько улыбается, прикидывая размер и диаметр. Что ж, это действительно был их клиент.       — Заверни мне с собой, — он горько усмехается, пытается подняться, когда на его грудь ложится тяжелая ладонь и непонимающе моргает. Почти с надеждой глядя на Сану. — Что?..       — С дыркой поедешь или может мне все-таки зашить?       — А, — он смотрит на свое обнаженное плечо с завистью. И только кивает. — Да.       — Хоть одно благоразумное решение.       И он с пониманием принимает этот камень в свой огород, напрагя челюсти. Смотрит на место укола с анестезией и почти не чувствует, когда тонкая иголка проникает через его кожу, затягивая за собой пулевое отверстие.       — Сану…       Сану только кивает, показывая, что он слушает. Ян набирает воздуха полные легкие и… ничего не говорит. Наверное, потому что понимает, что это бессмысленно. Если для Сану все было кончено, то он не тот человек, который может как-то повлиять на его решение.       — Вернись, — в конце коцнов, он говорит ту единственную фразу, которая когда-то спасла его жизнь. Чувствует себя жалко и убого, и искренне стыдится. Потому что все его импульсивные поступки в конце концов приводили сюда. В океан сожалений.       Или в хирургию.       Он ловит на себе короткий взгляд и видит легкую ухмылку на чужих губах.       — А как же мои таблетки и твои нервы?       — Все лечится, — заверяет его Сонбэ. — Мои нервы так точно.       Сану глубокомысленно мычит, когда заканчивает и стягивает с ладоней перчатки. Он откидывается назад на спинку стула, скрещивая руки на груди и глядит на него как на самого настоящего придурка.       — Тяжело это все, — Сану говорит это так просто. Легко и… без задней мысли, окидывая Сонбэ взглядом с ног до головы. — Мы просто не в состоянии нормально коммуницировать.       — Нам нужно меньше принимать всерьез то, что мы говорим. Научиться… договариваться. Иногда тебя несёт, иногда — меня. И если мы будем так относиться ко всему сказанному, мы просто с ума сойдем. Я не хотел расставаться в тот день, я хотел чтобы ты меня услышал, а я… повел себя как мудак.       — Верно, — согласился Сану. — Ты повел себя как самый большой мудила, а не просто мудак.       — Да. Я мудила.       И он выдерживает скептический взгляд Сану, когда тот наконец улыбнулся, раздражаясь мягким смехом.       — Выглядишь так, будто любишь меня.       Сонбэ почти давится воздухом, хочет запротестовать, но не может. Не может, потому что не хочет врать, поэтому только отводит взгляд, нервно пожимая плечами.       — Зато ты, очевидно, нет.       И он не видит, как в чужом взгляде на мгновение мелькает боль. Нарочно не обращает на это внимание, разглядывая свое защитное плечо, тянется пальцами, чтобы пощупать швы и получает по руке.       — Инфекцию занесёшь — руку сам себе ампутировать будешь, понял?       — Это «нет»?       — Это… — Сану замолкает и они наконец сталкиваются взглядами. Смотрят друг на друга в молчании, прежде чем один из них выдыхает и поддаётся ближе, целуя. Он чувствует удивление Сану, как та выстроенная между ними стена за эти две недели начинает рушиться. — Черт возьми, Сонбэ…       В конце концов, он любит его. Любит так сильно, что боится это признать. Его дыхание опыляет чужие губы, мешается, когда он скользит пальцами по его затылку, прижимаясь лбом ко лбу и надеется, что в этом жесте будет больше, чем он смог бы передать словами.       И вновь жизнь, и вновь тепло. И он чувствует горячие руки на своих плечах, эти непривычные объятия, когда Сану может подойти и обнять его, навалившись. Когда чужая улыбка подогревает сердце внутри, заставляя чувствовать себя до ужаса счастливым. И ощущение, будто что-то изменилось. Будто это расставание было точно последним. Они все так же ссорятся, но ссоры расходятся по другим комнатам, а не за дверь квартиры. Цапаются и орут, в чужие психозы становятся страшнее огнестрела, потому что внезапная и такая сильная нежность одолевает его в эти моменты. Подойти, обнять, успокоить и понять, что он не один, кому здесь бывает тяжело, что чужое безумие заразно и его нужно лечить. Таблетками, уколами и простой заботой о другом человеке.       Поэтому, когда они пытаются расстаться в третий раз, никто из них не позволяет этому случиться.