«Соратники, друзья…семья?»
5 мая 2024 г., 16:35
Привыкнуть к жизни в лагере не составило огромного труда. Все таки, Жильбер был мушкетером и с дисциплиной был знаком. Однако здесь, в Америке, лагерь никогда не спал. Даже ночью порой кипела работа, особенно в штабе, вынуждая всех потреблять кофе в неизмеримых количествах. Поначалу, этот напиток казался маркизу слишком горьким (в Париже он пробовал его лишь единожды и с молоком), землистым и не особо заслуживающим его внимания, но альтернативы не было. Чай командование из принципа игнорировало, вино достать было проблематично, а вода не особо бодрила.
— Просто вы не пили настоящий кофе, маркиз. Когда война закончится, я приглашу вас в свой дом и, готов поспорить, вы влюбитесь в этот напиток. Если, конечно, наш дорогой Гамильтон не уничтожит все запасы раньше, — заметил с доброй усмешкой Джон Лоуренс, дополнительный адъютант Вашингтона, когда Лафайет впервые попробовал местный напиток.
— Ты абсолютно этого заслуживаешь, Лоуренс. Из принципа теперь буду пить в два раза больше, — наигранно сварливо парировал Александр, стараясь сдержать смешок.
— Тогда ты не доживешь до конца войны с такими привычками, mon ami. Все лавры достанутся нам с Джоном, — с дерзкой улыбкой заметил Жильбер, откидываясь на спинку стула.
Джон Лоуренс был дополнительным адъютантом Вашингтона, который появился в штабе чуть раньше самого Лафайета и со смехом отмечал, что француз официально отобрал его должность, вынудив быть лишь неофициальным сотрудником. Жильберу Джон нравился. Высокий светловолосый молодой человек с голубыми глазами и волевым подбородком привлекал своими страстными речами о свободе и славе и всегда был готов прийти на выручку любому в штабе. Губы же его всегда были на грани улыбки, то ли от веселья, то ли от высокомерия, в зависимости от ситуации и собеседника.
Джон, по мнению Лафайета, да и других «членов семьи», был гениальным человеком, который стремился не просто на бумаге изменить мир, но и на деле. В совершенстве зная французский, нередко он проводил время за беседой с маркизом, объясняя языковые различия. Лоуренс был старше Лафайета на три года, но сложилась такая ситуация, что не Жильбер равнялся на него, а Джон на Жильбера. Утонченный, аристократический внешний вид маркиза невольно заставлял тянуться к этой высокой планке, отчего молодой адъютант стал тоже ежедневно пудрить свои волосы, одеваться более богато и стараться держаться с достоинством аристократа, чем нередко заслуживал добрые шутки от своего друга Гамильтона.
Александр Гамильтон. Второй друг, которого обрел Жильбер здесь. Это был невысокий молодой парень (ровесник Жильбера) с огненными рыжими волосами, которые в полной мере характеризовали его взрывной характер. Признаться честно, поначалу Жильбер его опасался, ведь если ты отвлек Александра во время работы, то вполне рискуешь попасть под обстрел едких замечаний. Но эти вспышки не отменили того факта, что Гамильтон был незаменимым адъютантом. Почти вся документация Вашингтона писалась этим молодым дарованием, и каждый ценил такого работоспособного человека и закрывал глаза на его порой не слишком этичное поведение. Лишь спустя неделю Жильбер понял, что Александр защищается подобным образом и показывает, что быть адъютантом в безопасном штабе — не предел всех его мечтаний. И в этом маркиз понимал своего нового товарища.
В максимально короткий срок эти трое стали почти неразлучны. Возможно, на это повлиял тот факт, что они были ровесниками в окружении уже зрелых состоявшихся мужчин, а может, их сблизила общая жажда к увековечиванию своего имени, кто знает. Но теперь, каждый вечер, освобождаясь, эти трое собирались в комнате Гамильтона и Лоуренса, которую они делили пополам и часами говорили на самые разные темы. Порой Жильбер задерживался и приходил ближе к ночи, поскольку вечер он проводил в компании Его Превосходительства.
Поначалу их разговоры были неловкими. Вашингтон старался говорить не быстро, максимально простыми словами, а Жильбер учился понятнее отвечать на языке, который давался ему с вполне понятным затруднением. Порой даже Вашингтону приходилось переспрашивать маркиза, чтобы понять смысл некоторых слов, которые тот по привычке произносил на французский манер.
— Я прошу у вас прощения, mon général. За свой английский, — каждый раз просил маркиз с мягкой улыбкой, нервно ерзая пальцами по шву мундира, но Вашингтон лишь отмахивался с улыбкой едва заметной.
— Вздор. Ваши попытки говорить на английском с каждым разом все лучше. И это мне стоит просить прощения за мою неспособность выучить ваш язык.
Лафайет, чуть осмелев в компании генерала, чуть слышно рассмеялся, прикрывая ладонью рот.
— Вы умаляете свои способности, сэр. Уверен, что я смогу обучить вас некоторым азам.
Джордж лишь улыбнулся мягко на это довольно смелое заявление. Он уже не раз брался в своей жизни за изучение французского языка. И если в молодости выучить не давала нехватка времени и дурная память на французские слова и грамматику, то после инцидента с Жюмонвилем генерал не желал его учить из личных антипатий. Хотя он обуздал свой крутой нрав и теперь был образцом спокойствия в самых патовых ситуациях, Вашингтон до сих пор не мог простить своему переводчику Джейкобу Ван Брааму проклятый перевод слова l’assassinat («убийство», а не «смерть»), а французам — формулировки документа о капитуляции в форте Несессити [1]. Сколько нервов было потрачено из-за этих досадных слов!..
Они говорили о многом. О военных тактиках, о начале боевого пути Вашингтона. С удивлением генерал узнал, что Жильбер уже обзавелся очаровательной женой и дочерью и со дня на день ждет вестей о рождении второго ребенка. Почему-то молодой и пылкий француз не вязался с образом семьянина, с образом отца, как генерал не пытался представить эту картину. И все-таки, это было фактом: Жильбер был отцом очаровательной годовалой Генриетты, которая уже умела говорить несколько простых слов и делала свои первые шаги на радость родителям. Джордж с большим вниманием и даже трепетом слушал рассказы маркиза о своей дочери, и не мог не чувствовать легкой светлой зависти. Не имея своих родных детей в силу жизненных обстоятельств, он всегда с теплом относился к другим детям и был искренне рад за всех, кто познал радость отцовства.
Жильбер же с большим удовольствием любил слушать своего старшего наставника, как он окрестил Вашингтона в своей голове. Никто в армии, наверное, не узнал о жизни главнокомандующего столько, сколько удалось Лафайету за столь короткий срок. Природное ли обаяние, личная ли расположенность, но в беседах с маркизом Вашингтон терял свою осмотрительность и легко рассказывал о себе, о своей семье. Из одних только разговоров о своих женах, Лафайет полюбил мадам Вашингтон так же сильно, как и самого генерала. Ведь не может быть рядом с таким достойным человеком, как Вашингтон, глупой и безликой женщины!
Но все же, в их беседах была одна тема, которая для Вашингтона была крайне… неловкой. Маркиз де Лафайет, совершенно не стесняясь, говорил о том, что в будущем, когда генерал сочтет это приемлемым, он с удовольствием примет на себя командование одним из полков. Кажется, от этой мысли его ничто не могло отвлечь. Из раза в раз звучали одни и те же слова: «Я с большой радостью приму на себя полевое командование, когда вы сочтете меня готовым, сэр!» Сперва Вашингтон старался мягко и тактично объяснить маркизу, что это маловероятно, что Конгресс никогда не согласится на это, что должность генерал-майора лишь номинальная… Это не работало. Позднее же пытался просто перевести разговор в другое русло, чтобы избежать взгляда этих умоляющих глаз. В конце концов, не выдержав, генерал решил написать одному из конгрессменов, Бенджамину Харрисону, в Филадельфию с целью уточнить точнее положение маркиза в этой армии. И ответ не заставил себя долго ждать.
«Филадельфия
Дорогой генерал, Я хорошо помню разговор, произошедший между Вами и мной на тему комиссии маркиза де Лафайета, а также помню, что сказал Вам, что должность лишь почетная. Именно в этом свете я смотрел на это назначение, как и другие члены Конгресса … Мистер Дуэр, который представил нам прошение маркиза, заверил нас, что тот не желал командования и главным мотивом поступления на службу в ряды Континентальной армии было желание быть рядом с Вами, Ваше Превосходительство. Однако, на днях г-н Лафайет удивил нас своим письмом, в котором он намекал, что ему следует ожидать командования, когда Вы сочтете его пригодным для этого. Однако, смею категорично заверить Вас: Конгресс никогда не заявлял о том, что маркиз должен ожидать его, и более того, он не станет поддерживать маркиза в его заявлениях…» [2] Что ж, это письмо было более чем красноречиво. Маркизу не стоило ждать командования даже при условии, что сам Вашингтон вдруг захочет его ему даровать. Идти против Конгресса — значит идти против правительства. К тому же, подобное назначение, назначение француза, оскорбило бы других генералов, американцев. И идти вразрез с установленным порядком было в высшей степени неразумно. Вашингтон тяжело вздохнул, откладывая письмо. Быть главнокомандующим было тяжело. Порой даже невыносимо. Все надежды американцев лежали на плечах одного человека, на его плечах тяжелым бременем лежали и жизни всех солдат. Теперь же к этой тяжести примешивались и личные привязанности. Как только объяснить этому мальчику, что его надеждам не суждено сбыться? Убить на корню все стремления и мечты, объявив, что тому суждено быть обычной декорацией на арене истории?.. Малодушно Джордж лишь покачал головой, пряча письмо в ящик для личных писем и закрыл его на ключ. Нет, не сегодня. Он не убьет надежду так скоро, нет. Маркиз привыкал. Заводил знакомства, очаровывая всех своей искренностью и простотой. В разговорах никто не мог и подумать, что их с маркизом разделяет огромная пропасть в происхождении, — настолько легко он общался со всеми. И если у того и были порой аристократические привычки и чудачества, ему их прощали с легкостью. — Он лично взялся тренировать солдат. Он показывал им, что нужно делать, как малым детям, — заметил генерал Салливан Натаниэлю Грину, неспешно обходя лагерь с инспекцией. — Генерал лично обучает солдат? Я думал, этот мальчик меня не сможет удивить еще больше… Ну, не считая парадной шпаги, которую другие берегли бы как зеницу ока, а он носит на каждодневной основе. Право слово, с его запалом и рвением маркиз один победил бы британцев, — улыбнулся Грин, помечая в записной книжке количество винтовок в отряде снайперов. — А вы знаете, дорогой мой друг, почему он носит эту шпагу? — И почему же? — О, я удивлю вас еще больше. Маркиз Лафайет заметил мне, что оружие не должно пылиться, каким бы ценным и красивым оно ни было. Шпага — она и есть шпага. И он намерен сражаться ею на поле боя, чтобы почтить память предков, что носили ее до него. Грин на это лишь вскинул бровь, поражаясь такой простоте мысли. Маркиз Лафайет не был типичным дворянином, это уж точно. То, что для других было едва ли не музейным экспонатом, что можно вытаскивать из сундуков лишь по особым случаям, для него не имело такой ценности. Вот так просто: шпага — оружие, которым нужно сражаться. К чему приобретать еще одну, если у него уже есть? И если ей суждено переломиться в бою, это только повысит ее ценность в глазах Жильбера. Поначалу, стремление Жильбера быть везде и всюду вызывало некоторое смятение в рядах армии. Солдаты относились к нему с подозрением и за глаза называли «французским выскочкой», что приехал в Америку, чтобы за их счет получить славу и известность. Они считали, что маркиз желает станцевать на их костях, уверенные, что в настоящий бой этот мальчишка никогда не пойдет, испугается. Отношение начало меняться, когда через три дня после приезда Лафайета в штаб, солдатам начали выдавать новое оружие. Французские ружья были лучше и удобнее в использовании, чем трофейное английское, отчего градус недовольства чуть снизился. Что ж, хотя бы маркиз будет полезен в финансовом плане… Маркиз же, будто не замечал этих взглядов и шепотков. Лишь делал то, что считал правильным. Пусть говорят, что хотят, но придет время, и люди узнают его лучше, примут в свой круг. Он привык игнорировать косые взгляды еще в Париже, где выбивался из массы дворянства. Жильбер не умел врать, не привык лебезить и плести дворцовые интриги. Тесть не раз замечал, что ему стоит принять правила игры и не выставлять себя грезящим ерундой мужчиной, не стоит позорить свой древний род, однако Лафайет тихо, но уверенно перечил, отмечая, что у них с мсье де Ноай диаметрально разное представление о том, что может позорить его фамилию. Не принятый при дворе, чужой для семьи жены, Лафайет спрятал свои чувства и переживания за маской всегда позитивного человека, который везде найдет свои плюсы. И эта тактика работала в Америке, на другой стороне света, что не могло не радовать француза.***
Погода в Америке менялась чересчур быстро по мнению Лафайета. В августе солнечный зной изнурял своей силой, заставляя думать лишь об одном: хоть бы подул хоть мало-мальски прохладный ветер, чтобы облегчить страдания людей. Дожди были явлением редким, не приносящим должного удовлетворения, наоборот, испарение влаги еще больше доставляло неудобств, заставляя чувствовать себя в огромной бане. Однако преддверие сентября внесло в эту картину значительные изменения. Как по щелчку пальцев Всевышнего на землю обрушились холодные ветра. Это еще не было дыханием арктических зимних ветров, которые пронизывали до костей, но служило явным предвестником оных. Небеса теперь большую часть суток были окутаны тяжелыми темными свинцовыми тучами, которые так и норовили обрушить сильные дожди, чтобы смыть следы жаркого лета под своим гулким ревом. В такие моменты, когда природа проявляла всю свою силу и мощь, Жильбер был рад своему нахождению в штабе. Не имея командования, он был занят лишь на каждодневных утренних советах (Вашингтон настоял на его присутствии, желая хотя бы таким образом подарить маркизу ощущение нужности, когда он наравне с остальными генералами высказывал свои предложения относительно военной кампании), остальную часть дня предоставленный самому себе. Поэтому он проводил эти часы либо за военной подготовкой, либо с адъютантами, посильно стараясь помочь, что, впрочем, не всегда получалось в силу языкового барьера. Но Тилман, в некоторой степени «отец» всех остальных помощников Вашингтона, всегда находил ему занятие и с удовольствием уделял молодому генералу свое внимание, не забывая при этом и о своих обязанностях. На самом деле, за тот короткий срок, что Жильбер провел в штабе, он проникся огромным восхищением к адъютантам: через их руки ежедневно проходили сотни депеш, писем, отчетов, и они умудрялись держать этот бумажный хаос в строгом порядке. Каждый занимался своим делом, готовый помочь товарищу, если у того случались непредвиденные трудности. Но Тенч Тилман был здесь царем и богом, который бдил за каждым движением и словом других адъютантов. Совершенно не склонный к конфликтам, он умело мог приструнить своих коллег парой спокойных фраз, которых никто не смел ослушаться. Нередко за работой вспыхивали разговоры, звучал легкий смех и звучали безобидные шпильки в адрес друг друга. Эта атмосфера беспрерывной работы и дружелюбия маркизу нравились. Здесь он мог быть полезным, в особенности, когда нужно было составить письмо другим французским союзникам, что приехали раньше самого Жильбера. В конце концов, кто может написать безукоризненно составленное письмо французу, как не сам француз?.. — У меня сейчас рука отсохнет, — тихо выдохнул Лоуренс, откладывая перо и присыпая законченное письмо песком. — У тебя есть лишь один выход, mon cher ami. Подари себе минуту отдыха, — отозвался Жильбер с мягкой улыбкой, критически перечитывая написанную строку. — Пора признаться самим себе: мы не Александр Гамильтон, который, если у него отсохнут руки, станет писать ногами. — Я польщен таким высоким мнением о моем писательском таланте и продуктивности, маркиз, — дерзко ухмыльнулся Гамильтон, не прерываясь от работы. — Джон, давай остаток своих писем, я закончу. — Вот еще. Мне просто нужна передышка, только и всего. Думаю, я успею закончить оставшееся к ужину… Сегодня собирается вся семья же? — Да. Так что нам следует поспешить, чтобы убрать все документы. Случай был как нельзя удачный для вопроса, который беспокоил Лафайета уже довольно продолжительное время. — Я не могу понять одной вещи… Джон, у тебя ведь есть отец. Почему же тогда генерал Вашингтон принял тебя в свою семью? Почему усыновил? — осторожно спросил Жильбер, взглянув на друга. В комнате повисло растерянное молчание на этот вполне безобидный в глазах маркиза вопрос. Тилман перестал писать и переглянулся с Гамильтоном, который чуть нахмурился, пытаясь понять смысл слов француза. Джон и сам выглядел сбитым с толку, не зная, как трактовать подобный вопрос. — Но… Генерал не усыновлял меня. С чего бы ему это делать?.. — Но ведь ты тоже был приглашен в «семью» генерала, разве не так? Ты присутствуешь на каждом ужине, что устраивает Его Превосходительство, когда желает провести время с нами, — настаивал маркиз, хотя в душе уже зародилось неприятное чувство тревоги и ощущения неловкости. Снова наступило молчание, которое прервалось лишь спустя несколько мгновений громким смехом Гамильтона, чем только усилил тревогу Лафайета. — Вы правда думали, маркиз, что генерал, пригласив вас в «военную семью», имел в виду именно усыновление? — осторожно спросил Тенч Тилман, взглядом пронзив Александра. Боже, иногда тот был так слеп к эмоциям и чувствам других людей! — Но ведь… famille… Разве есть другое значение этого слова? — голос маркиза прозвучал глухо, а щеки залились румянцем смущения от столь бурной реакции друга. — Oh, mon pauvre ami. Vous êtes victime d'une erreur de traduction, [3] — Лоуренс осторожно улыбнулся маркизу, не желая его расстроить еще сильнее. — В Америке личных помощников и ближний круг офицеров принято называть военной семьей, поскольку мы вынуждены проводить львиную долю времени вместе. Но это не имеет никакого отношения к семье в понимании кровного родства. [4] — Merde, какой я идиот!.. — простонал уничтожено Лафайет, прикрывая покрасневшее лицо ладонью. Как можно было вообще подумать, что такой великий человек, как генерал Вашингтон изъявит желание усыновить какого-то незнакомого французского дворянина в первую же встречу?! Неужели можно быть настолько наивным человеком? — Не расстраивайтесь, генерал. Вы совсем недавно начали изучение английского языка, ошибки неизбежны. Не корите себя, такое может случиться с каждым, — произнес Тилман поддерживающе, потянувшись через стол и сжав предплечье маркиза в успокаивающем жесте. — Тем более, вы никоим образом не опозорили себя перед генералом, ваше поведение с первого дня было образцовым. Знаете ли вы, что Его Превосходительство очень высокого мнения о вас? Его поразило ваше рвение помочь нашему делу, более того, инициатива военной подготовки солдат генералом дала ему пищу для размышлений. Возможно, ваши труды позволят нашей армии стать действительно армией, а не кучкой земледельцев и охотников. Все еще смущенный своей неудачей, Лафайет все же немного воспрял духом. Если слова Тилмана действительно правдивы, то это вселяло надежду, что Вашингтон действительно ценил общество француза, а не терпел его вынужденно. Возможно, его постигла неприятная для его самооценки неудача с переводом, но в душе теплилась надежда на дальнейшее, более плодотворное взаимодействие с сослуживцами. — Спасибо, мистер Тилман. Мне лестно слышать эти слова… Думаю, что порой мне придется обращаться к вам, друзья мои, за разъяснением некоторых слов, в значении которых я буду не особо уверен, чтобы не попасть в такую неловкую ситуацию. — Всегда к вашим услугам, маркиз. Уверен, вскоре вы заговорите на нашем языке лучше, чем мы сами, — Тилман подарил Лафайету улыбку, убирая наконец свою руку с его предплечья. Гамильтон и Джон тоже согласно кивнули другу, готовые всегда прийти на помощь. Маркиз помедлил пару мгновений, прежде чем улыбнуться ярко и произнести: — Но я не обращусь к тебе, Александр, ты только больше меня запутаешь, чтобы вновь посмеяться над моей неудачей. Ты отвратителен! — И чертовски опасен, — с веселой ухмылкой кивнул Гамильтон, примирительно протянув свою руку для рукопожатия, на которое Лафайет ответил без промедления.Сноски:
1. Согласно тексту капитуляции в форте Несессити: «В наше намерение никогда не входило нарушать мир и согласие между двумя царствующими домами, мы только отомстили за убийство одного из наших офицеров, носителя официального послания.» Более того, Ван Браам неверно перевел условие, согласно которому сдавшиеся англичане в течение года обязаны были воздержаться от любого строительства на территории долины Огайо. Ван Браам перевел эти строки, как запрет строительства на «землях короля Франции». Вероятнее всего, такие грубые нарушения в переводе произошли из-за того, что ни английский, ни французский языки не являлись для Якоба Ван Браама родными. 2. Выдержки из письма Бенджамина Харрисона, адресованного Вашингтону 20 августа 1777 г. в ответ на запрос генерала от 19 августа (»…Если я правильно понял то, что вы или другой член Конгресса сказали мне относительно назначения маркиза де Лафайета, то он неправильно понял цель своего назначения, или же Конгресс не понял масштабов его взглядов, поскольку, несомненно, насколько я его понимаю, он не считает, что его назначения является просто почетным, а дано с целью командовать дивизией этой армии…»). Поскольку Лафайет прибыл в штаб 19 августа, вероятнее всего, генерал и маркиз в промежуток между 5 и 19 августа состояли в переписке или общались лично, однако свидетельств и писем не сохранилось. 3. О, мой бедный друг. Ты стал жертвой неправильного перевода. (фр.) 4. Лафайет действительно неправильно понял Вашингтона, поскольку английское слово family созвучно с французским famille, которое подразумевает собой именно кровное родство. И первое время действительно считал, что генерал решил усыновить французского сироту. (Это так мило и наивно, что я таю каждый раз…)
