Ani ohebte

      Эпистат обессиленно лежит в постели, а около него непримечательно сидит Эвтида. И он знает о ней почти всё: и даже то, что она шезму — безусловно узнал ещё давно, не зря же слагают целые свитки в библиотеке Амона Ра в его честь! — ах, сколько таких, как она, он казнил?       Амен успел изучить тонкие грани женской души — по-человечески тёплой и горящей Ка, такой нетипичной для черномага… мужчина был влюблён, когда узнал о её деятельности; был раздавлен, ведь её работа — почти предательство для него. Отравленный нож в спину от гетеры, лёгким и почти веерным для неё движением, отделяющий рёбра от хребта показался бы ему намного мягче, чем правда, раскрытая Эвой.       Но по злой иронии именно черномаг оказался рядом с ним в самый тяжёлый момент: Эвтида всеми силами пытается остановить его лихорадочное состояние, и уже несколько суток сидит с ним, параллельно переписывая самые ветхие и старые свитки. Она даже уговорила Рэймсса сменить её в отряде охотников (и, конечно, не просто так — некромант потребовал с неё пять (!), незримые Боги, пять литров хека! — это где такое видано?!) на неопределённое количество времени под предлогом того, что нехорошо себя чувствует в последние дни.       — Я сказала: ешь и запивай, — Эва хмурится, стоя над Аменом. В глиняной чаше лежит желчный пузырь рыбы линь, а в подобии кружки — ключевая вода. — ты больше споришь! Можешь не жевать его, просто глотай, ксоммак!       Он противно отворачивается от неё, параллельно бубнит что-то вроде «Ну уж нет, Неферут» и закрывает глаза; она лишь нервно закатывает глаза в ответ на его жест.       — Он не такой уж и противный! Незримые Боги… — она насильно нажимает на жевательные мышц, почти сжимая его челюсть, — Амен, в целом, обессилен настолько, что не способен сопротивляться, и лишь бессильно пытается отвернуться, — и проталкивает пальцами желчный пузырь линь ему в рот, сразу стараясь залить воду.       Эпистат почти захлёбывается и фиванка лишь нервно выдыхает, вскинув брови. Эва почти в отчаянии, но старательно не показывает это (или старается, но выходит, во всяком случае, неважно); лишь редко беззвучно плачет, когда мужчина засыпает при падении у него температуры.       — Ну и мерзость, — ворчит он. — где эту дрянь вообще берут…       — Не поверишь, но вылавливают и потрошат, — Эвтида язвит. — капáра, у Ливия нет лекарства от хвори, только от малярии… и если тебе это хоть как-то помогает, то пей.       Альбинос изнемождённо хмурится, но склад бровей почти сразу разглаживается; он кашляет с хрипом и почти задыхается при попытке вдоха, поэтому шезму помогает ему сесть в приступе, и легко постукивает по спине, помогая прокашляться.       — Спасибо… Неферут.       Она зарывается длинными пальцами в его волосы и чуть-чуть треплет их, взглядом глаз-янтарей скользя по нему печально, почти истерически.       Амен выглядел слабо… и это сказано очень мягко: за считанные полторы недели он потерял много веса, из-за чего пропали мышцы и красивый приметный рельеф на торсе, стал выглядеть болезненно-худощавым с учётом высокого роста, осунулось лицо — похудели щёки, просматривались ещё чётче черты челюсти, жутко обвисла кожа на шее из-за потери какой-либо эластичности на фоне болезни, и впали и обесцветились некогда серо-голубые глаза.       — Скажи, Эвтида… — он выпрямился настолько, насколько ему позволяла боль в суставах и мышцах, поднимая на рядом стоящую фиванку пустой взгляд. — …почему ты возишься со мной? Шезму… рядом с верховным эпистатом, ухаживаешь за ним… — Амен сбился, с трудом сглотнул и прокашлялся в кулак. — следишь за здоровьем, поишь, кормишь с собственных рук… любой черномаг уже бы прикончил меня на твоём месте — одной проблемой для вас всех стало бы меньше. А ты?..       А Эва всё ещё видела перед собой очаровательного мужчину, который за короткое время сумел подарить ей счастье; мужчину, которого она подвергает опасности из-за простого нахождения рядом с ним.       Молодой онейромант присела рядом с его кроватью и вложила в его большую, шершавую и костлявую ладонь свою, нежную, мягкую, с заботой сжимая её в пальцах.       — Потому что… не услышь меня, Сет, молю, — девушка чуть сжалась от произнесённого, будто это было похоже на молитву, и натолкнулась на привычный вопросительный взгляд Амена, который успел стать родным: одна бровь строго приподнята, другая напряжена и создаёт складку меж ними. — …люблю тебя. И я говорила об этом; скажу ещё тысячу раз, если понадобится.       — Та правда о тебе — предательство для меня.       Эва прикусила губу почти до крови, лишь бы не застонать от внезапно накатившего отчаяния, и упёрла взгляд в пол, лишь бы не разрыдаться перед ним.       А как же… тот поцелуй?       Нет-нет, Эвтида, забудь. На что ты вообще надеялась?!       — Как скажешь, господин, — холодно и почти отрешённо. — тебе нужно восстановиться, а мне — писать. Спи.

***

      — «Кроме того, смотрите, пятнадцать мешков эммера находятся во владении Ненек-су в Хут-хаа, и тринадцать»… тоже мешков? Да, пусть будет «мешков»…       — Пусть будет? — Амен хмыкнул с постели. — Ты переписываешь частную переписку Хеканахта, горе-писарь. Будь внимательна ко всем деталям.       Эвтида раздражённо скребёт по папирусу цепирусом с чернилами, незаметно скалясь на поправки от эписатата. Но перечить ему не имеет права — лишь хмурит брови и продолжает писать.       — В Аменти поговоришь, — почти шёпотом бурчит под нос и продолжает: — «и пять… бушелей нижнеегипетского ячменя находятся во владении Ипи Младшего в Юсебеке. То, что находится во владении сына Нехера Ипи в Сепат-мате составляет двадцать мешков эммера, и во владении его брата Дешера — три мешка». Понять не могу, чем ты был так восхищён, когда давал мне это?! — фиванка нервно убирает спадающие на лицо пряди. — Это какая-то экономически важная переписка, или что?       — Молча, Эвтида, переписывай молча, — она слышит его надменность и превосходство даже в голосе. — либо читай содержание, и не более того.       — Обязательно, — онейромант хмыкает. — «Всего тридцать восемь мешков эммера; тринадцать мешков и пять бушелей нижнеегипетского ячменя. И что касается любого, кто даст мне масло в качестве оплаты: он должен дать мне одну банку за два мешка нижнеегипетского ячменя или за три мешка эммера».       Письмо на папирусе в Древнем Египте всегда было довольно трудоемким занятием из-за необходимости тщательной работы с материалом и длительного наклонения над поверхностью при написании, но ранее Эва об этом не задумывалась так часто, как сейчас. Когда она подолгу писала о медицине, переписывала какие-либо инструкции, и самое противное, что пока приходилось — папирус Булак 18, который является древнеегипетским административным документом, — у неё жутко уставали руки, зажимало плечи и затекала спина… также перенапрягались глаза из-за необходимости сосредотачиваться на мелких символах (которые выходили у неё достаточно крупными из-за неумения писать) на папирусе.       — Господин, мне нужно отнести папирусы в библиотеку.       Эпистат мнимо кивает. Эвтида хватает папирусы со стола, стараясь не смять их, и торопится отнести их как можно скорее.       Амен лишь смотрит на захлопнутую дверь почти разбито: стоило ли её отвергать? Его внутренний конфликт подобен песчаной буре: начинается с тихого недовольства, затем нарастает до бурного смятения, словно тысячи песчинок, беспорядочно кружащих в вихре, но вместо песка мысли и чувства взвиваются в воздухе, переплетаясь и мешаясь, создавая хаос и непонимание.       Она же… хороша собой. Лицо — миловидное: широкие янтарные глаза — явная изюминка в её внешности, верхняя губа чуть вздёрнута и над нею аристократично расположилась родинка (во всяком случае, была бы она так расположена, будь в тот период подобие аристократов, сравнивая с восемнадцатым или девятнадцатым веком, когда то было принято), чётко выражены скулы и подбородок; подёрнутые плечи часто находятся в напряжении из-за работы писарем в отряде, но не теряют своей изящности в изгибах и чертах костей из-за худобы, которая столь примечательна для Амена.       Эвтида выше местных египтянок, и её рост подчёркнут недешёвым калазирисом из натурального хлопка, который привычно облегает талию, бёдра, и выделяет небольшую грудь. А её язык… он — без костей, подвешен и остр; им она буквально режет без ножа своей нередкой иронией в смеси с дерзостью и излишней прямолинейностью даже охотников отряда фараона Менеса II, и параллельно смеётся глазами над ними почти издевательски — как бы напоминает им о том, что у них (в отличие от Амена) всё также нет доказательств о её причастности к шезму, и упрекать её совершенно бессмысленно, если не желаешь выслушать миллион иронии и сарказма в свою сторону, что успели пережить Тизиан и Ёран.       — Непокорная…       На берегу медленной реки времени каждая капля времени образует свой собственный путь, размывая и изменяя контуры мгновений, которые уже необратимо ушли в прошлое. Вихри времени плетут картину, в которой внутреннее напряжение и эмоции создают фосфоресцирующие переливы на поверхности воды, освещаемые лишь Луной. Минуты, словно капли росы на лепестках жасмина, испаряются в разгорячённом воздухе, исчезая в бесконечности, а скрип слоновой кости, из которой изготовлен жёсткий каркас постели, становится всё более призрачным, как эхо старого мира, которое уносится в уходящую тьму ночи. В это течение времени каждый миг словно обретает свою собственную жизнь, вдыхая в себя аромат вечности, и тая в бездне бесконечности, которая наверняка заждалась эпистата.       Эвтида не вернулась к нему через час или второй, и он, полностью ослабевший перед хворью, вдыхал запах смерти, что заполнила хижина. Или это был спёртый воздух в связи с затворёнными с самого утра окнами? Амен уже смутно понимал.

***

      Когда раздался скрежет тяжёлой двери и ввалилась она, мужчина лишь обессиленно хмыкнул. Эва, недовольно оглядывая его, всё-таки решилась напоить его водой, попробовать накормить и вынудить съесть ещё один рыбий желчный пузырь, .       Эпистат упирался, только вот был ли у него выбор?       — Завтра с утра придёт Ливий, — фиванка параллельно выкладывала рабочие папирусы из сумки. — и нет, нет вариантов, чтобы он не пришёл. Ты жить хочешь или нет?       Мужчина замешкался на минуту, но всё-таки неуверенно кивнул.       — Ты будешь переписывать это всё? — он с сомнением оглядел кипу свитков и перевёл взгляд на шезму, у которой буквально сегодня днём ныло всё тело от количества переписи.       — У меня есть выбор?       Девушка раскладывает свитки по столу эпистата (она присвоила это место себе на время лечения и поддержания его состояния) и лениво зажигает свечу, чтобы та давала хоть какой-то свет; открывает затворы окон хижины, впуская свежий воздух, и проводит тыльной стороной ладони под глазами и по щекам, вытирая пот с кожи, что выступал из-за не спадающей (даже к ночи) жары.       Амен с иронией мотает головой и укладывается удобнее, готовясь ко сну; стоило только свечереть — ему становилось немного лучше, и он действительно мог отдохнуть: почему-то проходила и головная боль, и слегка спадал жар.       Стоит ему уснуть, Эвтида честно пытается сохранить бодрствование и сосредоточиться на иероглифах перед собой, несмотря на постоянное моргание и потерю фокуса. Она трёт глаза, массирует виски и регулярно меняет позу (правда, при каждом её движении, позвонки издают тихий хруст, который, как кажется ей от общей усталости, вызывает лёгкую дрожь в воздухе), чтобы продолжить работать.       — Ксоммак… и как это сформулировать? — Эва бурчит почти шёпотом. — «В тексте папируса рассматриваются заболевания связанные с ухом, горлом, носом, пищеварением, глазами, кровотечениями и инфекциями. Эберс выделяет сердце, как главный орган, благодаря которому происходит циркуляция крови по 22 сосудам, — соответственно, египтяне насчитывали 22 части тела»?.. Да, так… подойдёт.       Она, правда, держалась долго, — даже щипала себя и ткала в кожу цепирусом с чернилами, — думала, что боль не даст ей уснуть. Но скопившаяся усталость сразила её.       Эвтида ещё обязательно пожалеет об этом.

***

      — Милая госпожа, проснись, — Ливий растряс девушку за плечи. — эпистат… мёртв.       Её будто бы ошпарили кипятком. Нет, в Тимсах бросили… камнями забили, заживо погребли с мумифицированным фараоном, чьей наложницей она могла бы быть — и то было бы лучше, чем то, что произошло!       Шезму трясёт. Та с трудом опирается на плечо лекаря и губы кривятся, будто в истерике.       — Как?! Быть… быть не может…       Он нервно придерживает её под руки и усаживает обратно на стул, наливает воды и протягивает ей.       — Это, Эвтида, нужно у тебя спросить…

***

      Саркофаг погружали в неплодородную землю.       Косые взоры обрушены на Эву… только глупец же не знал, что она была рядом с ним всё это время.       Все жители поселения и охотники в чёрных одеждах под палящим солнцем: кто-то искренне скорбит утрате, ведь у Амена была превосходная репутация среди всех, и для кого-то он был эталоном — поведения, преданности своему делу и фараону, Менесу II; а кто-то лишь изображает эту скорбь — к примеру, черномаги, которым он доставлял проблемы, стоят чуть поодаль, но всё равно сливаются в толпе, будто свои.       Пеллийский констатирует, чеканит холодно, профессионально:       — Тело находилось на кровати в положении лёжа, на спине, головой к окну и ногами к двери, руки сложены на груди. Без сознания, — он делает небольшую паузу, набирая воздух в лёгкие. — Амена обнаружили в таком состоянии сегодня, около пяти часов назад, по местному времени — до полудня. Ответственными и присматривающими помощь оказана не была.       Все взгляды фараонского отряда устремились на онейроманта… и две пары аспидно-чёрных глаз — наставника и друга, — тоже.       — Со слов Эвтиды и подопечных эпистата, Тизиана и Ёрана, господин страдал хворью. Лечился с помощью обильного питья, отваров, поедания рыбьей желчи и обтираний — для облегчения лихорадки. Объективно: кожные покровы цианотичные, холодные на ощупь. Кожные покровы вокруг рта загрязнены венозной кровью. Трупные пятна в области крестца и лопаток в стадии гипостаза; окоченение слабо выражено в мышцах лица, в других группах мышц признаков трупного окоченения нет.       Лекарь наблюдает за тем, как на тряпках был погружён саркофаг, и смахивает взмокшие пряди назад       — Подводим итоги: дыхательных движений нет, шумы не выслушиваются, пульс на магистральных артериях отсутствует; тоны сердца не выслушиваются. Зрачки на этапе бальзамирования расширены, на свет не реагируют. Корнеальный рефлекс отсутствует.       В этот момент Эва выглядит сокрушенной, и это видно невоурожённым взглядом — её мимика выражает столь глубокую боль, какую невозможно испытать физически. Пальцы её рук дрожат и её всхлипы звучат почти в унисон с плачем прочих женщин поселения.       — Пятна Лярше, буроватые участки треугольной формы в области углов глаз, были ярко выражены на этапе бальзамирования. Важно заметить: видимые повреждения на теле не были обнаружены.

***

      Эва плетётся на место захоронения эпистата, когда уже давно затемно: нет людей, охотники ничего не сторожат, и наверняка сами находятся в растерянности.       День выдался… определённо тяжёлый.       В руках у неё мантия и маска с обсидиановым покрытием. Стоит дойти до места погребения, и фиванка падает на колени, рыдает отчаянно; бросает на его могилу свои вещи, что таскала на заказы, и закрывает лицо ладонями.       — Я не хотела, господин…       Взгляд чудных янтарных глаз наполнен искренним раскаянием, руки слегка сжимаются; голос трогателен и искренен, просит умилостивиться и простить совершенный проступок.       Ради чего эти мольбы?       Она чувствует, как её Ка остывает.       — Я не должна была, мне было велено следить за тобой… Ливий поручил смотреть за твоим состоянием… я даже записи вела!       Уже ничего нельзя вернуть. Но если бы… только бы ей дали шанс последний раз поговорить с ним… сколько бы Эвтида могла сказать! Одни только чувства её: чего они стоят? Сколько бы времени занял тот монолог?       А тот поцелуй… была ли достойна его?       — Ani ohebte, любимый господин… спи спокойно.