Колыбельная

Игрушки на полках съежились, зажмурили глаза и замерли, стоило только услышать предсмертные визги за дверью детской. Их хозяин зашил им рты ржавыми иглами, чтобы не смели кричать. Лампа обклеена пластырями, за ними не видно осколков подсолнухов, под ними засохшие следы от крови и призрачный жидкий хрусталь- Джеймс старался оживить свой источник спасения от монстров в углах и под кроватью, которых так боялся. Дверь вышибают, юношеские пятки семенят по холодным половицам, прямо к кровати. Пара желтых глаз с интересом наблюдают за заледеневшие стопами. Он чувствует его страх, слышит пот, стекающий по вискам и облизывается от осознания насколько вкусными казались его слезы. - Я найду тебя, малыш Джеймс, -животное держит бледных в руках с Амазонкой из вен длинную розгу. Она вросла в его пальцы, рассекла мальчишескую спину, оставив на спине отметины. Из них лезли паучьи тела и сороконожки, разбегаясь по всему телу и затылку. Побитые коленки, как и его рассудок, касаются пола. Джеймс падает в угол комнаты и скулит тихо, умоляет и глотает насекомых, которые шастают по его телу. Любопытные глаза под кроватью дернулись, оторвались от занимательного занятия- Джо Джеймса, и впились в черный силуэт у двери. Животное стояло с глазами, налитыми кровью, вокруг Амазонки видны отравленные точки-лунки. Хищник скалится, уловив зажавшееся тело в углу и делает шаг. От него пахнет противно: разложением, запачканным мозгом и железом. Джеймс пах приятнее - страхом, космосом на руках и холодным зимним январём. Игрушки с зашитыми ртами плачут. Энрик скалит зубы и выползает из-под кровати огромной тенью, перехватив руку с розгой длинными человекоподобными пальцами. В комнате мешкаются все: игрушки, побитая лампа, беззащитный зверек и его мучитель. - Ты нашел меня, - голос тени как колонки под водой, гремящие басами, - теперь моя очередь водить. Лицо мучителя искажается в предсмертном крике , он не успевает издать и звука - кости схваченной руки внезапно дробят со звуком обертки от фантика. Мясо и кровь смешиваются в нечто однородное, бурлящее. Его кости выплевывают на пол. Угол готов был проломиться под давлением Джеймса, что бился в ужасе. Энрик хочет облизнуться и промычать, но молчит. Длинные черные пальцы превращаются в обычные человеческие, темное пятно с горящими глазами-фонариками постепенно приобретает силуэт парня. Монстр под кроватью подходит к Джеймсу и до сих пор хочет попробовать слезы на вкус. - Поднимайся, малыш, - голос Энрика приобрел медовые ноты. Он хлынул на голову Джеймса, растёкся по всё телу, - пойдем вместе в кровать и ты споешь мне ту самую колыбельную про фей с вырванными крыльями, которую напеваешь каждую ночь. Я так люблю слушать её. Джеймс бледный как поганка, такой-же сладковатый и отвергнутый обществом, ядовитый. Его колени сбиты, спина рассечена, по боку тянется огромный липкий шрам от ожога. - Не бойся, не покусаю, - для Энрике улыбаться странно и непривычно, - я уже сыт Джеймс мечется в углу, как муха перед мухобойкой, ожидая когда прихлопнут, разбрызгивая по стене его никчемное существование. Но ни брызгов, но боли не следует. Он впервые в своей жизни доверяет почему-то. Хватает ослабевшими пальцами чужие: щиплющие и холодные. Сороконожки в панике выбегают из ран, пауки давно захлебнулись в крови. В кровати страшно. А еще тесно. Энрик не перестает глазеть на юношу, который вымученно щурит глаза, поглядывая на игрушки. Они молчанием отвечают. - Пой, Джеймс, - шепчут на ухо, - они этого не сделают, рты зашиты. В горло насыпаь гвозди, песня выходит поломанной и бездушной. Сердце Джеймса разодрали и поместили ошметки в банку с розами. - Хочешь, молись при Луне. Хочешь, в лесах собирай шалфей, - шепчет под нос парень, пока его ребра пересчитывает холодный иней. Он потом понял, что это Энрик бродил пальцами по ним. - Мне все равно, продолжаю кошмарный пир. Зря ты, мой мальчик, поверил в фей, - договаривавают последние, выученные наизусть строки за ним, и монстр впивается в искусанные губы. Кости на полу скользкие и мрачные. Странно это всё. И больно.