Парадокс

Меркуцио — парадокс. Громкая шутка, вставленная невпопад, смело и радостно. Рука, крепко сжимающая плечо, никогда не делающая больно. Вечно усталые глаза и всегда светящийся взгляд. Как в этом взгляде может умещаться столько света и столько тьмы, как все эти небесные краски могут играть лучистой акварелью, ежесекундно сгорая и зажигаясь снова? Парадокс. Необъяснимый, неопознанный, знакомый. Меркуцио — это запах кофе и солёной карамели, винных брызгов и поздних цветов, роняющих полупрозрачные тени на освещенную закатом дорожную пыль. Он понимающий, невыносимый. Меркуцио позволено все, он — бесчинный король мостовых с запекшейся на щеке кровью и заливистым смехом. От его свободы кружится голова и между рёбер колит, словно после бега. Анжело знает это щемящее чувство опьянения, это желание спеть ещё одну песню под звон кубков, эту попытку взлететь следом, чтобы непременно, как придёт рассвет, рухнуть больно и нелепо. До синяков. Анжело летать не умел и очень любил. Синяки его красили. Каждую ночь парень сбегает из притихшего дома. Как всегда небрежно задевает макушкой виноградную лозу, смахивая с щеки капли росы, упавшие с листьев, и неслышно спрыгивает на остывшие камни улицы. Медлить нельзя, отчего-то так ему кажется каждый раз, хотя если бы кто-то и увидел Анжело, никто не предал и малейшего значения этим странным вылазкам. Судьба пажа не волновала никого в доме, тем более, что по ночам, так что Анжело хватал эту возможность и, пришпоривая, направлял туда, где его никто не достанет, подальше от страха и ненависти к себе. Туда, где он, быть может, кому-то нужен. Уж точно нужнее, чем здесь, в доме Капулетти, где одним единым он хорош, что может донести до синьора письма, принять гостей, да разобраться с безынтересными заботами, которые частично оставались ему с рук отца. В детстве в рутину входило ещё гонять гусей по двору и втихомолку рисовать обломком камня на задней стене страшные гримасы, чтобы потом пугать ими кроху-Тибальта. Сейчас такими радостями не займешься, да и Тибальт вырос — больше не боится. Сейчас Анжело только и жил, что песней ночной Вероны, протяжной, сбивчивой, складной. Звучащей, как свобода, с привкусом вина и ещё чего-то. Чего-то приторно сладкого, с горьким послевкусием, разъедающим язык. Это «что-то» Анжело решил считать Любовью. И хотя все, что ему говорили кругом о любви, совершенно не походило на щемящие уколы меж ребер, парень решил не придавать этому значения. Кому нужны разборки? В конце концов, любовь — тоже парадокс. Все о ней говорят разное. Анжело на ходу поправляет причёску и подвязывает алый бархат на рукаве. Лента развевается от быстрого шага и шелестит в редком свете луны. Лучи прерываются от торопливых, суматошных, нервных облаков. Они спешат почти так же сильно, как спешит Анжело. Лишь бы поскорее оказаться там, среди врагов-Монтекки, к которым Анжело, впрочем, питал гораздо больше тёплых чувств, чем к собственному роду. Тихий стук каблуков, сбитое дыхание. Снова щемящее чувство где-то слева в груди. Про любовь Анжело почти ничего не знал, потому бросался ей направо и налево, чтобы в ответ получить вдвое больше. Сестрица Джульетта говорила о любви с горящими глазами и непременно вздохами. Её мечты походили на книжки, что няня читала ей перед сном, как читала и Анжело, когда тот был маленьким. Там все просто: до гроба и даже дальше. Где такую любовь встретить — не совсем ясно, но Джульетте верилось, будто она непременно найдёт свое счастье. Анжело грустно улыбался на её разговоры и тоже верил. Как можно не верить, когда о любви говорят так чисто и розово? В конце концов, Джульетте ещё только 16. Анжело лет пять назад, должно быть, так же мечтал? Парень хмурится, пытаясь вспомнить, но в голове о любви — ничего. Только обломки фраз, отрывки обид, попытки починить то, что было разбито с рождения. Нет, никаких мечт. Джульетта пусть мечтает. Ей к лицу, как шёлковое платье или венок из первоцветов. Анжело к лицу бархат. Тихий, алый, бережный ко всем, кто берет его в руки. Бархат не отражает свет, не блестит на солнце, не сверкает. Он словно пытается скрыть свой цвет, оттого он и так красив. Анжело бархат любил куда больше шёлка. А лучше первоцветов — терн. И синяки, конечно, куда лучше румянца. Идти осталось недолго. Парень это чувствует, и внутри все закипает от нетерпения. Сейчас все, что он старался подавить в себе весь день, прячась от праздной скуки и строгих взглядов, можно будет отпустить. Лишь бы улыбнуться Бенволио, подхватить песню Ромео и, в конце концов, вновь обнять Меркуцио, мысли о котором упорно не покидали мальчишескую голову с самого утра. В доме Анжело любви никогда не видел. Матери своей он не знал, а мачеха с отцом никогда не демонстрировали нежностей. Если любовь и была когда-то, её след давно стерся среди тенистых арок и залитых солнцем лестниц. В доме Капулетти он никогда не знал любви. Да и уже давно не слишком хотел знать. Для него любовь — чувство, сводящее лопатки и заставляющее сжать зубы покрепче, улыбнуться послаще, пошутить похуже. Ради неё не нужно жертвовать, меняться, любовь не мучает. Анжело легко давались эти игры, как оказалось, далеко не все пажи — святоши. И уж если кто-то заглядывает к синьоре Капулетти (по важным поручениям, разумеется), он не устоит и перед Анжело. Парня это устраивало. Он знал, что у него есть привилегии по сравнению с другими пажами, и, кажется, это знали и все вокруг. Поэтому, конечно, скрасить забитые солнечной мигренью будни парой-тройкой секретов не составляло труда. Врать легко и приятно. Легко и приятно дарить случайные поцелуи, сыпать пустыми обещаниями и розами. Анжело видел, что способен создавать впечатление, причём именно такое, какое нужно, в независимости от человека. К отцу это, впрочем, не относилось, тот всегда видел Анжело насквозь и в самом дурном свете. Устав пытаться понять, в чем причина такого несправедливого отношения, и устав вечно карать себя за любой вздох, парень решил поискать ответов в закрытых комнатах и томных взглядах. Нашёл он ответы или нет, но все жаркие Веронские ночи были его, все розы были у его ног, а все томные взгляды, разумеется, были к нему прикованы, пусть и на пару ночей. Анжело не помнил имён, не помнил чисел, но всех это устраивало. То, что было секретно, не обязательно должно быть быть всерьёз. Поэтому, конечно, встречаясь очередной раз с Меркуцио, Анжело не сомневался, что и тут ничего серьёзного нет. А Меркуцио… он хорош. Блистателен, словно Веронская ночь, он сверкает улыбкой, как шпагой, и пронзает ей прямо насквозь, туда, между рёбер. Парадокс. Безумный и бесстрашный. Анжело ловит себя на том, что улыбается своим мыслям. Пускай, ничего. Вот уже слышатся знакомые шутки, смех и плеск вина. Анжело сверкает жемчугом зубов, громко отвечает на приветствия и быстро целует Меркуцио. Это не первая и не последняя ночь. В конце концов, должно же хоть что-то быть всерьёз? Даже такое насмешливое и чудное. Такое разбитое в лунном свете и разлитое винным лоском. Феличе улыбается, одергивая рубашку Анжело. — Меркуцио, ты безумен. Что-то щемит между рёбер и минутно сводит с ума, паж теряет рассудок. Это полет. Болезненно сладостный, словно медленный яд. Он оставит синяки, но ведь это самое прекрасное. Синяки Анжело красят не хуже алого бархата и вина, и отчего-то ради этого полёта он готов и жертвовать, и меняться, и мучиться.