На языке пламени.

* * *

      На языке пламени… Кто-нибудь умеет расшифровывать язык танца свечей? Фёдор наблюдает, как капля воска бежит вниз и скатывается на белоснежную кожу живота Николая, сливаясь с ней в этом мраморном оттенке. Пламя дрожит, отражая каждый вздох и дрожь тела, лежащего на столе.       — Когда вы умрете, я превращу вас в восковую куклу, нельзя такому экспонату пропадать. — Произносит Достоевский, проводя рукой над трепещущим огнём.       Николай выгибается, чтобы пламя все-таки облизало эти пальцы, которые весь вечер не дают покоя из-за буйной фантазии их хозяина. Но Фёдор одергивает руку и лукаво улыбается.       — Не дайте ей опрокинуться, иначе будет больно.       Кажется, будто это должно оставить клеймо на коже. Гоголь пытается сжаться изнутри, до мелкой дрожи напрягая живот и выдыхая до спазмов под рёбрами. Приходится сжать в кулаки связанные под головой руки, чтобы превратить своё тело в камень.       — Вы замечательный канделябр, Николай Васильевич. — Ухмыляется Достоевский и проводит пальцами по причудливому рельефу застывшего на коже воска. — Жаль, что молчите. В прочем… Нет, не жаль.       Они с этого начинали. Гоголя всегда было слишком много. Фёдор не появлялся целыми страницами календаря, скрываемый от людей собственным именем. А когда оказывал честь своим присутствием, Николай непременно изводил его одним своим существованием.       — Держу пари, вы не понимаете, за что все это? Вернемся к этому вопросу, когда поймёте.       Достоевский повернулся к листу бумаги, на котором от руки что-то писал. Гоголь не мог оторваться от созерцания. Это человеческое воплощение ворона. Демон, режущий по живому холодным «никогда». Какая же ошибка это была… Он все прекрасно понимает. Каждый из них способен без слов объяснить второму что угодно. Фёдор отлично понимает, что кинжал, иногда вгрызающийся в его горло, равноценен зубам, желающим впиться в тонкую кожу. Николай слышит каждую ноту придыхания в решительных отказах и отчетливо выделяет своё имя среди мелодии виолончели. Достоевский различает легкие изменения в неаккуратном размашистом почерке, который становится слишком собранным, когда буквы складываются в его имя. Гоголь понимает, что пальцы, сжимающие до синяков шею, находятся там не столько из желания перекрыть воздух, сколько для ощущения пульса под ними. Сейчас же это было уроком смирения. Ответом на вопрос, что стоило делать, чтобы Достоевский, наконец, обратил внимание.       — Вот я и дописал это в тишине. Спасибо, что были моим источником света, Николай Васильевич. — Рот освобождается от липкой ленты и сразу же изгибается в той ухмылке, из-за которой был заклеен.       — Я готов быть вашим источником света когда пожелаете, Фёдор Михайлович. — Первое, что слетает с уст за несколько часов и Достоевский правда хочет вернуться к началу.       Свеча задувается холодным дыханием, воск отстает от кожи, цепляя за собой волоски, от чего хочется выругаться, но у Достоевского ещё много липкой ленты. Ледяные пальцы оглаживают горящую от легкого ожога кожу и на этот раз все внутри Николая сжимается не по его воле. Лёгкое, почти даже не касание, перемещается по груди к шее, ладонь проходится несколько раз вверх и вниз, чтобы найти удобное положение и сжать. Перед глазами все еще танцует огонь, особенно когда голова запрокидывается, давая простор.       — Что вы писали? — Удаётся произнести на хриплом выдохе.       — Все, что я о вас думаю. — Ухмыляется Достоевский и, оставив шею в покое, помогает выпутаться из веревки на запястьях.       Руки тянут вперёд, помогая встать со стола. Николаю не хочется игр в символизм, хочется хотя бы один раз от заката до рассвета провести в тишине, ведь они могут беседовать молча. Хочется хоть раз встретиться лицом к лицу с подтекстом и развернуть мысль до тех масштабов, в которых она становится реальностью. Но руки отпускают, стоит только встать на ноги.       — Все, что обо мне думаете, да? Оставите мне, раз уж вам снова надо идти? — Окликает Николай.       — Конечно. — Достоевский вырывает лист из записной книги, кладет его на стол и скрывается за дверью.       Гоголь смотрит на пустой лист и на свечу, стоящую на столе. Она не жгла ни на сотую долю так же сильно, как этот траурно белоснежный лист. Воск снова плавится, огонь пляшет по бумаге. В белом цвете, как и в чёрном, полутонов не предусматривается. Ответом на вопрос, что стоило делать, чтобы Достоевский, наконец, обратил внимание, было привычное и холодное «ничего».