живой

      — живой.       первая фраза, которую авантюрин слышит, показываясь на пороге чужой квартиры, наглым образом впихнув ногу в проём до того, как надумают выставить и с грохотом захлопнуть дверь прямо перед носом.       от рацио со стопроцентной вероятностью нельзя ожидать чего-то другого, что идёт вразрез с моральными принципами и заложенными в процессе взросления установками, тем более, когда дело касается персоны сигонийца, неоднократно выбивавшего из-под ног почву то своими «гениальными», на грани безумия, планами по спасению мира, то внезапным появлением на пороге квартиры учёного спустя месяц со дня последней встречи в резиденции утренней росы, как ни в чём не бывало.       словно и не было этой разлуки, сковавшей ледяными пальцами внутренности в районе сердца, бьющегося быстрее положенного, — тахикардия убьёт раньше, чем это блондинистое недоразумение перестанет играть со смертью и испытывать удачу, идя ва-банк и сжимая под столом трясущейся ладонью игральные фишки в страхе проиграть.       да и сейчас нервничает: улыбается, но будто бы натянуто, переминается с ноги на ногу, пряча за спину увешанные украшениями обе руки, как скрывая что-то, и это очень и очень нервирует, но рацио хотя бы позволяет себе выдохнуть от облегчения и скинуть целую гору с плеч.       живой.       авантюрин перед ним в паре метров — вытяни руку и коснись, но вместо этого веритас наблюдает за стремительно расцветающей краснотой на обычно бледных щеках, мажет взглядом по трясущимся от подступающей истерики искусанным губам, от одного вида которых что-то с треском рушится в рёберной темнице, ломает шейные позвонки, куда по-котёночьи тычется холодный нос, выпрашивая необходимую до дрожи в ногах ласку, трётся о вызванные им же самим колючие мурашки.       авантюрин всхлипывает. внезапно. даже слишком, оглушая негромким «прости меня», кажущимся в тишине, нарушаемой звоном разбивающихся об оконные стекла капель дождя, выстрелом в голову, а у рацио все вселенные разом схлопываются до одного конкретного человека, которого не хочется отпускать от себя никуда и никогда, сжать в своих руках так, чтобы ломались кости и трещала сердечная крошка.       живой.       — не извиняйтесь, — как можно мягче по худым бокам скользит руками, пробираясь выше и очертив под мокрым шёлком нездорово выпирающие рёбра (откармливать срочно!), оглаживает охваченные дрожью плечи и зарывается пальцами в волосы, пропитанные городским смогом, дорогим табаком и пеплом не до конца утраченной веры в лучшее, тут же оказываясь стиснутым со всей силы. тоже скучал. — сколько же вы натерпелись…       слишком много всего, раз авантюрин жмётся к веритасу отчаянно, до крика в подушку, стискивая комкающие футболку пальцы в районе лопаток, бормочет что-то под нос, роняя слёзы на горячую шею, туда же и обрушиваясь губами, вынуждая обнимать ещё крепче и больше не сдерживать рвущуюся наружу улыбку облегчения.       живой. живой-живой-живой.       такой необходимый до рёберного зуда, как перекрытый кислород.       как та самая таблетка — персональная веритасова панацея, заслуживающая быть любимым пылко и трепетно.       после всей той грязи, ужаса и череды насилия, как морального, так и физического, выстроивших стены вокруг картёжника, нужно только и делать, что пробивать крепкую оборону по кирпичику заботой и комфортом, всячески показывая, что есть рядом люди, кому можно довериться без баснословных требований и выгоды с обеих сторон; кому не всё равно на чужие чувства и кому они по-настоящему важны и нужны без всей показной разноцветной мишуры, скрывающей сильную со внутренним стальным стержнем и одновременно фарфоровую хрупкую личность.       веритасу авантюрин любым нужен: привык так, что дни без картёжника серые и до безобразного однообразные, лишённые проблесков солнечных лучей, пущенных под кожу вместе с непрошенными чувствами.       а авантюрин постарается пустить рацио глубже в своё сердце, даже если вся удача ускользнёт в один момент, похоронив под бетонной плитой и захлопнув крышку гроба бесповоротно и навсегда.       но оно того стоит.       теперь точно, если рядом будет кто-то, кому можно постараться довериться целиком и полностью, с растущей уверенностью вверяя в чужие руки обнажаемую по крупицам душу.