ре-мажор

      

voices echo in the gym / another’s girl had her first kiss / please don’t think too much of it, darling / i’m so sorry that they pick you last

       keep on going with your silly dream / life is prettier than it may seem

              ёнджун бьётся носком своего кеда об выступ на асфальте, когда едет на скейтборде на всех скоростях, в наушниках громко играют mindless self indulgence — он попросту не заметил яму, когда летел по дороге и смотрел чрезмерно серьезно перед собой, чтобы казаться самоувереннее. короче говоря, получилось это у него дерьмово, но от души. он, вроде, даже упал красиво, даже если никто кроме проходящего мимо дедугана не заметил: тот в свою очередь чуть банку пива не уронил, когда услышал как ёнджун громко шлепается на землю, с героическим количеством матерных отборных слов. и вот он лежит, смотрит на солнце в зените, пытаясь не ослепнуть и вздыхает шумно. июль стоит жаркий, цикады громко пищат под ухом так, словно они совсем-совсем рядом: ёнджун вспоминает смешное видео, где цикада прячется под камень и понимает, что они явно не совсем любят внимание. в какой-то момент он думает, что сломал ногу, но потом понимает, что он просто её вывернул. всего лишь. в этом городе ёнджун не замечает, или старается не замечать ничего и никого: он и сам по себе пустоват, также, как и всё вокруг. он стоически тихий, в панельных домами со старыми окошками в них, с тусклым светом флюоресцентной мигающей лампочки в квартирах со скрипучим полом. в некоторых уголках города, там, где ещё более пусто, чем здесь — есть ещё частные домики, где-то посреди поля; а поле ведёт к лесу, откуда обычно в город прибегают лисицы и белки, бегающие по окраинам в поисках пищи. белок обычно пытаются словить и накормить орешками дети, а вот лисиц они боятся: здесь каждый знает друг друга. однажды таким же жарким летом по площадке разнёсся девчачий громкий крик, а потом по всему городу разошёлся слух, что девчонку, йерим, укусила лиса и она заразилась бешенством. и смех и грех, но ёнджун вообще не верит в эту бредятину, ведь слишком хорошо знает о том, как бешенство выглядит в целом. тем не менее, с йерим он лично попробовал поговорить — она плакала в самом углу площадки на одиноком пне и рисовала журавлей на песке осиновой веточкой, всхлипывая и качаясь из стороны в сторону. очевидно ёнджуну стало её жалко: знает он одного мальчика, что в детстве был таким же. выросло бог знает что, поэтому лучше такой ситуации не повторяться. в этот раз ёнджуну лучше не мяться в песочнице, оборачиваясь на чужую кофту с медведем, запачканную в песке и слезах. йери, шмыгая, сразу и раскололась, и всё оказалось намного обыкновеннее и проще, чем выглядело: — хён, они думают, что я странная и много говорю, но чем я отличаюсь от других? ничем! я просто немного... болею. выдумали, что меня лиса укусила, хотя я ни одной в жизни не видела, — бурчит та, всхлипывая. чхве лишь успокаивающе гладит её по голове, по заплетенным косичкам и смотрит на детей, спокойно бегающих вдали. — а врать я не умею! меня моя собака укусила, когда мы игрались. у меня все прививки, и я адекватно себя веду, вообще-то... ну за что они так? ох, знает ёнджун эту фразу. дети такие отвратительно-злые, что тошно становится. — не плачь, йери, — отвечает ёнджун, глядя на нее. та умудряется не смотреть в глаза и исследовать тысячи вещей вокруг, и ёнджуну такое кажется до забавного знакомым. — я тебе верю. ты не виновата в том, что дети злые. ты особенная, умная девочка и найдешь себе друзей в будущем, поверь мне. просто не позволяй своей искорке погаснуть, обещаешь? и внутри ему так смешно: дети слепо поверили одному ребёнку, что просто испугался того, что у йерим больше энергии и чёртовой честности, чем у других. ёнджун, который ещё городской мальчик из младшей школы её немного понимает: в детстве его считали гиперактивным и невменяемым, а вот он считал всех, напротив, слишком занудными и медленными. ёнджун всегда был на шаг впереди от времени, на шаг впереди от жизни — что окружающих, что своей. — обещаю. йерим силится улыбнуться. маленькая девочка, одна из звёздочек для ёнджуна: одна из напоминаний, что люди есть. и они разные. чхве ёнджун, со своими мягкими щеками, голосом в нос, убитыми временем конверсами и ярко-синими волосами здесь и уважаем, и ненавистен. к примеру, дети до удивительного сильно хотят опираться на него; они его любят и считают своим идолом — мальчик скейтер с выделяющимся стилем, крашеными волосами!!! ещё и до невозможного красив. в своих огромных толстовках, с кошачьей хитрой улыбкой; спокойными и добрыми глазами. он вечно в наушниках, вечно падающий и раздирающий колени и ладони в кровь, — вот он, идеал детей из маленьких городков. бабушки на скамейках под его подъездом думают — из-за его проколотой губы и парочки выглядывающих татуировок — что он по ночам рассыпает соль в пентаграмму посреди комнаты, зажигает свечи, включает панк-рок и убивает крыс во имя жертвоприношения дьяволу. они крестятся, когда видят ёнджуна, и ему всегда было настолько смешно, что порой он падал со скейта прямо перед их носом. они же в свою очередь охали и ахали, шугались и шептались между собой, после лишь говоря: — мальчик, ты вообще в своём уме? местные неимоверные адекваты, упивающиеся пивом из круглосуточного за углом — в идиотских синих штанах с тремя полосками, с сижками в уголках губ, руками в карманах и странным положением их позвонков (ёнджун сравнивает их с агрессивными креветками) — хотят его избить, называют его педиком и порой вылавливают, чтобы украсть деньги, или сломать очередную деку, что стоит дороже их матерей. если они есть, разумеется, — говорит у себя в голове ёнджун, когда забирает укатившееся колёсико и утирает кулаком кровь с носа, размазывая её по щеке. ещё есть один мальчик. он живёт в одном из частных домов в поле, приходит в город лишь чтобы покормить уличных котов и купить продуктов — ёнджун находит это очаровательным. при взгляде на него, у чхве коллапсируются все орбиты и галактики, а солнце у него в сплетении отпускает на землю самые сильные магнитные бури. ему нравятся его шелковистые темноватые волосы, коричневые шорты по колено, высокие носки с медвежонком на лодыжке и белые кеды — вот у ёнджуна они, например, красные и черные, с рисунками и ужасно поношенные. а парень, редко выбирающийся в город и скудно контактирующий с окружающими удивительно опрятно выглядит: у него нежные свитера и толстовки с алиэкспресса и черты лица такие, словно он какой-то щенок или олененок. и ёнджун вовсе не против того, чтобы стать его единственным другом — вот только, просрал он этот шанс ещё в далекой юности. тогда: июль — да он отсталый какой-то! не суйся к нему, он людей боится. товарищ по салочкам тянет ёнджуна за рукав, а тот неотрывно смотрит на мальчика, рисующего солнечную систему на асфальте мелками, и подписывая искусно каждую планету; он на ёнджуна даже не смотрит, но на каждый комментарий его плечи заметно дёргаются, а брови хмурятся. он сам не замечает, как стирает об землю коленки, сдирая кожу и набираясь новых синяков, а ёнджун чувствует: странное щекочущее его чувство в груди. наверняка это чувство стыда, потому что изначально — бомгю из любопытства сам к нему подходил. и не раз. ёнджун терпеливо переминался с ноги на ногу, шмыгая и по-ребячески пытаясь вытереть мазок грязи с носа, пока тот напротив пытался составить слова и заикался, в итоге лишь поджимая губы тихо-тихо говорил — “извини...”. позднее он узнает от мамы, что не так и почему ему так трудно понять бомгю. — он очень хороший мальчик, джун-и. но у него легкое расстройство аутистического спектра. ему очень тяжело сработаться с другими детьми... мы с его мамой часто пересекаемся на рынке. ёнджун ерзает, удобнее устраиваясь на стуле и ковыряясь ложкой в манной каше. он размышляет и вздыхает шумно, поднимая взгляд и продолжая любопытствовать. — и что она? — говорит, его дети постоянно обижают: что в школе, что во дворе. им пришлось переехать, чтобы бомгю мог играться наедине. он очень любит читать, но говорить ему с другими... тяжело. он будто задыхается. ёнджун думает: и вправду. ему очень трудно было сказать хоть что-нибудь. — ты ведь не обижаешь его, джун-и? — женщина вытирает руки полотенцем и отключает кран воды. тот пихает ложку за щёку и активно качает головой. он, напротив, понимает бомгю, отчасти. наверное, понимает. что уж таить — он и сам на этих улицах далеко не любим. ещё позднее, когда на следующий день дети собирались погулять на площадке, ёнджун опоздал. мама решила потащить его с собой за овощами, и тот вернулся лишь к вечеру: когда людей было навалом. бомгю и его забавный горшочек в виде прически он заметил сразу — и стремительно направился к нему. ёнджун уселся рядом на асфальт, гордо складывая руки на груди. бомгю сделал вид, что его здесь нет, сначала. — это солнце? младший вздыхает, силясь поднять взгляд. только сейчас ёнджун ловит его на небольшом страхе, и видит в его глазах нотки тоски и загнанности: становится стыдно, что он вот так без предупреждений оказался рядом. вдруг бомгю подумал, что он хочет его обидеть? — угу. — по моим наблюдениям, ты рисуешь его... — он закатывает рукав кофты, чтобы притвориться, что смотрит на часы, — пятый раз за неделю. с удивительной неизменностью. у тебя есть альбом для рисунков? бомгю качает головой. сглатывает и опускает взгляд обратно на асфальт, выписывая под ним красивым шрифтом: “солнце.” — за что они так? — тихо бубнит себе под нос бомгю. — а? — за что они так, хён? ёнджун заикается, чтобы сказать что-то заумное, но успевает лишь уловить взглядом, как кофта бомгю пачкается в куске грязи и песка, прилетевшем со стороны. он не издает ни единого звука, когда поднимается и в спешку собирает мелки, оглядываясь и высматривая виновника. у бомгю милый рюкзак с котом, а на змейке висит брелок с медвежонком. — отстань от него! ёнджун тоже оглядывается. — марк, я вообще-то... — не приставай к нам, чхве бомгю. марк тянет ёнджуна за запястье, куда-то к донхеку и ханбину; бомгю смотрит ему вслед, шмыгая и пихая мелки в рюкзак. топчется неуверенно на месте, бесконечно проглатывая слова и разглядывая своё солнце — теперь, спрятавшееся в купне песка. оно затухает. бомгю направляется домой. сейчас: май — мой старший брат говорит, что тебе нравятся мальчики. йерим пытливо вглядывается на детей вокруг, а ёнджун прижимает скейтборд к груди и обнимает его руками покрепче, когда видит бомгю: вновь кормящего кошек. взгляд у него сегодня пустой, уставший, и пока он рассматривает трехцветную и серую, бездомных и пушистых, он нервно постукивает ногой. ёнджун хмурится, думает: вообще-то, йерим права.        но за всё время ёнджуну нравился лишь один мальчик. — это неправда, — врёт в любом случае тот, прижимаясь лопатками к скамейке. он так хочет закурить, но не может при ребёнке: совесть не позволяет. и почему он всегда на одной волне с девятилетней девочкой, почему он так удивительно-много времени проводит именно с ней? может, это какая-то за природная связь их кармических связей в прошлой жизни? может, йерим была ему младшей сестрой. — мне просто интересно. он кормит котиков, может ему распечатать что-то типа «хвала от города» и по столбам развесить? йери хмыкает. — это же чхве бомгю. если он тебе нравится — что в этом такого? не пытайся это скрыть! ты всегда со скейта падаешь, когда видишь его. я подметила, что ты падаешь со скейта только когда отвлекаешься на что-то, что тебе ну очень интересно. ты ещё говорил, что иногда и от громкой музыки, но наушники ты две недели назад порвал случайно. — тараторит девчонка, лопаткой ломая очередную паску. ёнджун думает: а она проницательная. для своих то девяти лет она очень даже умна. — хорошо, возможно… возможно...! возможно, мне нравится бомгю... но не говори марку, я умоляю, он меня, наверное, отп.. побьёт сильно. молчи об этом, хорошо? ты то не осуждаешь это, а вот он ещё как осуждает. — наконец отвечает ёнджун, когда отвлекается от сверления бомгю взглядом, что сидит на асфальте рядом с кошкой и глухо сучит кулаком по собственной коленке, что-то бормоча самому себе. йерим встаёт, улыбаясь. у ёнджуна сердце ёкает в неприятном предчувствии. — хёну то я не скажу.. — тянет она, убегая тут же в сторону мальчишки на асфальте — ёнджун тут же хочет подскочить, ведь до него тут же доходит. но его нога подвёрнута; да и терять ему в этом городишке нечего (клевета). бомгю не общается здесь ни с кем от слова совсем — он от чего-то уверен, что он не расскажет никому и это не разойдётся на всех подряд. ну, он надеется на это. бомгю есть за что мстить. он лишь наблюдает, как йерим тыкает в него пальцем, качается из стороны в сторону и с энтузиазмом что-то рассказывает; как бомгю внимательно слушает и смотрит то на неё, то на ёнджуна, от чего у него сердце в пятки падает то ли от паники, то ли от того, что он смотрит на него так невероятно мягко и не осуждающе, с легонькой улыбкой и спокойствием. на его лице лишь на пару секунд мелькает ошарашенная реакция — чёрт, сказала всё-таки — и девчонка в какой-то момент ведёт его за руку. — чхве ёнджун, — тянет бомгю, складывая руки на груди. ёнджун видит лишь нечитаемый взгляд и напряженные плечи: как бы младший не старался, он может заметить его панику. — парень, что здесь бьет коленки, доски и приносит в жертву крыс для сатаны. и ему нравится такой, как я? странный и “отсталый”? ёнджун лишь молчит, глядя на него. у него чертовски болит нога, ему некомфортно от того, что бомгю смотрит свысока, пока он сидит на скамейке и прижимает к себе свой скейт — чхве-младший пытливо смотрит и дует губы, как обиженный ребенок. хотя, можно заметить, что он довольно-таки вырос: ёнджун вспоминает, как скорая приезжала сюда далеко не к бабушкам по предлогу больной ноги; тогда это было серьезно. гудел весь город. тогда и кошки на две недели остались без кормильца, рисунки мелками стирались под дождем, а бомгю всё не было и не было. удивительно, но чхве спрашивал многих — и никто не знал, что с ним и где он. он вернулся, как ни в чем не бывало: в рубашке с короткими рукавами и забинтованными туго руками по предплечье; он присаживался перед кошками и плакал, пока их кормил. затем не задерживался, уходил обратно домой, судорожно почесывая руки. хотел бы ёнджун спросить, что тогда случилось... но пока, в руках с зажившими шрамами, бомгю держал бумажный пакет с продуктами. он ставит его на скамейку рядом, оглядывается на йерим, убежавшую к старшему брату и его компании (марк вообще-то у нас теперь сын божий, гомофоб и ненавистник крыс и пентаграмм) (и неважно, что на пару этажей выше он регулярно слышит, как донхек стонет его имя) (все мы не без грехов, да?) смотрит на ёнджуна крайне выжидающе, одними глазами говоря “отвечай, а то я уйду”. — да, нравишься. ёнджун сдаётся с тяжелым вздохом, не отрывая глаз от него. весь бомгю — услада для его глаз, особенно вблизи, и как бы стыдно ему ни было сейчас за всё свое сатаническое существование, как бы уши ни горели, а сердце не билось лихорадочно — глаз он попросту свести не может. — ты же меня даже толком не знаешь. — touché,— жмет ёнджун плечами. все дети разбегаются, кошки уже давно разошлись гулять по улицам, а бомгю всё стоит напротив ёнджуна. он вырос, не запинается, не выглядит таким зашуганным, — лишь тоскливо-уставшим. и он хочет курить так же сильно. — позволишь тебя узнать, чхве бомгю? ; за месяц с мелочью ёнджун узнаёт, что бомгю младше его на пару лет, что он обожает котов и не любит часто гулять. бомгю тяжело говорить, когда он боится или чувствует себя перегружено; он избегает в еде всего, что пахнет овощами; не переносит жару и спать с открытыми окнами по ночам. ёнджун привыкает ходить к его дому, держа доску под рукой, переступая пшеницу и смотря нервозно под ноги – боится наступить на змею или крысу, он ведь — хоть и слухи твердят обратное — даже мухи не обидит. он узнаёт, что бомгю любит лану дель рей и тэйлор свифт, что у него когда-то был кот, но он погиб, потому что его пристрелил сосед — он до сих пор думает, как ему отомстить за это и по настоящему, искренне ненавидит его; он узнаёт о том, что у бомгю с детства развита социофобия на почве того, каким он родился, он влюбчив и быстро привязывается. а ещё он понимает, что бомгю любит поболтать о заумном. и ёнджуну нравится, чертовски нравится его слушать. он живёт здесь только со старшим братом, — чхве субином — что здесь и без того редко появляется — он говорит, что он приходит поздно ночью, а уходит рано утром, оставив денег на покушать и обязательно пачку корма, что он покупает в местном и единственном круглосуточном магазинчике. его мама спилась. ёнджун пытается догнать всю информацию до сих пор. позже: август бомгю решает повести его в своё любимое место в лесу — там деревья тонкие и солнце проступает лучами, красивая ромашковая поляна и ручей рядом, с утятами. их бомгю тоже подкармливает, хлебом. там они сидят на этой же поляне, ёнджун курит и смотрит на чужой профиль, когда делится сигаретами с бомгю. они просто сидят и молчат — бомгю научил его так, чтоб не было стыдно и неловко это делать. — ты знаешь сонату шуберта, ре-мажор? — резко обрывает тишину бомгю. ёнджун задумчиво мычит. — неа, а что? бомгю подвигается поближе, касается коленкой чужой и кладет голову ёнджуну на плечо. он глубоко вдыхает, словно сейчас задохнется, а бомгю продолжает: — недавно я вычитал в книге, что классно сыграть шуберта — огромная работенка... сложнее в мире нет! особенно ре-мажор. есть пианисты, что могут сыграть искусно одну или две части, но, чтобы четыре — нет таких. никто не может сыграть её удовлетворительно: чтобы человек слушал, и чувствовал, что части — единое целое. ёнджун внимательно слушает воодушевлённый рассказ бомгю. он редко может понять, к чему тот клонит — его эмоции и чувства льются сквозь строки и слова, воспоминаниями загнанного еще подавно мозга. — у всех недостатки можно услышать невооруженным ухом... совершенно её пока никто не исполнил! как думаешь, почему? — не знаю. почему? — соната сама по себе несовершенна. роберт шуман понимал достоинства фортепианной музыки шуберта, и тот эту вещь назвал “божественным многословием”. ёнджун задумчиво смотрит на бомгю, пока он наблюдает за утками, что плещутся в воде. — вещь, несущая в себе определенное несовершенство, привлекает именно своим несовершенством. по крайней мере, определенных людей. поэтому ре-мажор так рвутся сыграть многие пианисты. странно, да? — ре-мажор, получается, особенная. в ней есть то, чего нет в других. — это последний шаг, — резко шепчет бомгю. ёнджун растеривается. он сейчас, если честно, совершенно не понял о чём речь, да и он почти что успел выпасть из этой вселенной в дзен; он вроде как и привык к вбросам бомгю о его любимой литературе и музыке, цитатам в которых таится смысл того, что сегодня молоко прокисло и он заплакал из-за этого, ведь хотел поесть на завтрак тех самых ядерно-сладких хлопьев голубых, розовых и фиолетовых тонов; привык к вбросам о том, что у него есть медвежьи ушки — просто ёнджуну не дано их видеть. (впрочем, он и сам уверен, что видит их, потому-что уверяется, что бомгю своей неряшливостью похож на медвежонка) — что? — наконец запоздало спрашивает ёнджун. — дурак, хён… это последний шаг к тому, чтоб ты узнал меня, — бомгю тушуется и прячет взгляд куда-то вниз, на ромашки вокруг. очевидно он думал, что ёнджун и без объяснений всё поймет. — ты мне… тоже давно нравишься. очень. я точно не знаю, как это описать, но я... ёнджун тянется к нему, чтобы потянуть за руку в поцелуй. бомгю — трепещет, сгорает изнутри и испуганно жмурится. он совсем не умеет целоваться, да и нравится ему кто-то явно впервые. но чхве-старший терпеливый — он аккуратно укладывает ладони бомгю на талию, позволяет ощутить темп и понять, что нужно делать: бомгю цепляется за плечи ёнджуна так, словно это спасательный круг. кусает нижнюю губу, не поспевает, но целуется нежно и так, как никто ранее (не то чтобы ёнджун вообще часто целовался). и это лето — бесконечно. любовь ёнджуна к бомгю — тоже. смешно получается, а в самом начале ёнджун подумал, что они соулмейты только потому, что бомгю тоже был единственным, кто носил конверсы в этом городе.