Конец начала

Время — странная вещь. Время — странная вещь, думаю про себя, стоя здесь, в тиши монреальской зимы, и окутывает меня не вихрь белых снежинок, а остатки воспоминаний о другой зиме. Годы назад. Годы, кажущиеся целой жизнью. Вроде бы все по-прежнему, но все исказилось, будто видение в бреду. Знакомое, но странно неузнаваемое под толщей меланхолии времени, что мне пришлось заново учиться дышать без тебя. Кого я обманываю, верно? Окажись ты здесь сейчас, в этот самый момент, я бы сказал, что все никак не привыкну к холоду Монреаля, а ты, не раздумывая и полсекунды, притянул бы меня в объятья. Вдох. Выдох. Вот так. Пусть холодный воздух зимней ночи рассекает мне грудь. Теперь я ничто, лишь истерзанное тело. Время терзает все. А ведь это же тело извивалось и стонало исступленно под прикосновениями твоих губ, исследующих, успокаивающих, приносящих удовольствие. Сейчас это лишь пустая оболочка, потерявшая все в тот день, когда лишилась твоих ласк. Время может быть странным. И жестоким, определенно жестоким. Но не всегда. Время может сломить мое тело, но не разум. Я хочу сказать, Джастин, что все еще помню ту зиму в Монреале. И я сейчас тут, очередной суровой зимой, в месте, что уже давно стало для меня чужим. Месте, где десять лет кажутся длиннее всей моей жизни, а жизни недостаточно, чтобы нам насытиться друг другом. И все, что я слышу, это как каждый сантиметр Монреаля дышит твоим именем. Как ты выдыхал мое имя, когда называл его.

***

«Эммануэль» — одно слово из твоих уст, и все остальное уже неважно. Восемь долгих часов перелета, небеса над Монреалем уже потемнели. Его зимними ночами мне чудится, что утро никогда не наступит. Они опутывают ледяной серенадой холода, совсем не такого, как холод в Париже. Тут он пронзительнее и суровее. А вот ты не холоден. И никогда не был, хоть каждый дюйм тебя и выдает, что ты монреалец. Когда я ступил на землю аэропорта имени твоего отца, снег тут же укрыл мои туфли белым. Холодный ветер стегнул по щекам, словно острейшее лезвие, готовое пролить кровь. Мы не одни: я заметил одного из доверенных людей, и несколько человек из службы безопасности, но ты их словно и не замечал. Ты улыбался большую часть пути, что шел ко мне, сокращая расстояние, и вот оно: я дома. — Для Монреаля ты холодно одет, — слегка пожурил меня ты. Но весь укор в твоем голосе пропал, стоило тебе почувствовать, как мое тело дрожит в твоих объятьях. Я хотел сказать «ну не сердись», потому что в тот момент холодно мне уже почти не было. А если я и дрожал, то лишь потому, что мое тело реагировало на внезапный перепад температур. И потому, что я был очень, очень рад тебя видеть. Сняв длинное темное пальто, ты накинул его мне на плечи, хотя я и качал головой, как упрямый малыш, уверенный, что ему все нипочем. И после твои губы коснулись моих, мягкость перчаток огладила щеки. Весь мир перестал существовать, остались лишь свист протяжного ветра и твое дыхание. Мычание в поцелуе. Смех, когда я игриво закусил твою нижнюю губу дрожащими зубами. — Пошли, отвезу тебя домой. Домой. Будто я просто вернулся из командировки, и все грядущие дни, месяцы и годы буду просыпаться с тобой рядом. Будто для меня всегда найдется место в этом доме, где ты провел детство и отрочество, доме, в котором продолжишь растить детей, когда уйдешь с должности. Будто мое место тут. Рядом с тобой. В Монреале. В Канаде. Если ты и заметил на моем лице какие-то сомнения (а ты замечал во мне все), то ничего не сказал. Лишь протянул руку и ласково погладил по голове, взлохматив завитки локонов, которые всегда любил, словно утешая трудного ребенка.

***

Получаса хватило, чтобы ты показал весь дом. В эти выходные он полностью наш, потому что дети на зимние каникулы остались у Софи. Тут был твой домашний кабинет, детские спальни. Ты немного повыделывался, набивая баскетбольный мяч Ксавье прямо в углу коридора, рассмешив меня. Как всегда, само очарование. После ты аккуратно убрал кроссовки Эллы в обувницу, давая пройти на кухню. Она была залита светом, тут все еще пахло блинчиками и кленовым сиропом. По полу были разбросаны игрушки Адриана. Ты пробормотал «прости» и что-то там о беспорядке, но мне было все равно. Остановившись у холодильника, я неспешно осмотрел фотографии ваших семейных памятных моментов, запечатленных на протяжении лет. На многих снимках ты с Софи; твоя фирменная ослепительная улыбка и поблекшие голубые глаза. Иногда мне казалось, что они у тебя совсем не улыбаются… только иногда. У меня сжалось горло. Я почти и забыл, каково это — после долгого рабочего дня возвращаться в уютный дом, к семье, а не слоняться по дворцу, заполненному тысячами людей, и при этом быть в одиночестве. То есть я почти забыл, как одинок сам, пока не увидел, что тебе непонятно это чувство. Ты сделал мне чашку согревающего чая, помог снять свое длинное пальто и спросил, не проголодался ли я. Я медленно покачал головой, просто наслаждаясь заваренным для меня чаем. Возможно, тоска в моих глазах не ускользнула от твоего внимания, потому что ты тут же, несмотря на мои протесты, что я могу дойти сам, подхватил меня и понес наверх, в свою комнату. Тогда остались лишь язык, нежные губы и руки на обнаженной коже. Тихое поскрипывание половиц, когда мы шагнули ближе к твоей постели, постели, в которой ты занимался любовью с Софи. Ночной ветер свистел за окнами. Потом мои низкие и едва слышные стоны. И твои — такие громкие и глубокие. Отраженные от стен, они проникали в меня так глубоко, что вибрировали под кожей. Это было час назад? Или два? Время тут не существовало. Тут ничто не существовало. Лишь мы. Вместе мы приняли быстрый теплый душ. Вытирали друг друга с нежностью любимых и любящих в ответ. Потом, когда перевалило за полночь, а никто из нас не хотел тратить время на сон, ты слез с постели, беря гитару. Ты сидел на полу, на пятках, все такой же обнаженный, как в миг, когда родился, и отчаянно пытался найти медиатор. Я сложил рамку из пальцев, словно ловя тебя в кадр, и сказал «щелк», когда ты повернулся. Твои губы изогнулись в ребячливой улыбке. Твои волосы все еще были влажными, глаза — смотрели только на меня, и я любил тебя так, как никогда никого раньше. Мне понравилась и песня, что ты играл, когда вернулся в постель. Я ее не знал, но мне понравилось бы все, что ты бы ни сыграл. — Это «Конец начала», Djo. Новинка, ее мне Ксав порекомендовал, — ты назвал песню, очевидно, заметив мою озадаченность. — У меня всегда такая ностальгия, когда ее слышу. Ностальгия по тому мальчику, которым я однажды был, наверное. Потом ты запел своим ангельским голосом. Я понял, когда ты дошел до припева. Понял все. Чикаго в песне — твой Монреаль. Это мог бы быть и мой Амьен, но в отличие от тебя я, проведя большую часть жизни в попытках достичь высот в Париже, уже и забыл, каково это — быть мальчиком, взрослеющим в родном городке. Я надеялся, ты никогда не забудешь этого, надеялся, что Монреаль у тебя никогда не отнимут. Надеялся, ты никогда не потеряешь этого юного мальчишку внутри себя. Никогда, Джастин, никогда. Ты совершенно другой человек тут, понял я. Не в плохом смысле. Вовсе нет. Просто… иначе. Ты — более ты, более настоящий, словно наконец можешь снять с себя костюм политика. Это там ты премьер-министр, решающий большие проблемы, там ты встречаешься с правителями стран, монархами, всеми важными людьми мира. Тут же ты просто Джастин. Возможно, пригласив сюда, ты и хотел показать мне эту часть себя. Последнюю строку ты промычал тихонько, и это вернуло меня в реальность. Я потянулся, беря тебя за руку, когда ты смотрел сквозь меня и не видел. Где ты был, Джастин? В каком году? — Я вспоминал начало девяностых, когда подрабатывал инструкторам по сноубордингу. — Здесь, в Монреале? — спросил я, все еще любуясь твоим телом. Длинным, подтянутым, твоей широкой спиной. Мягкими подушечками пальцев. — Не думал, что тебе приходилось подрабатывать. — Ага. Отец хотел, чтобы я нормально рос, учился самостоятельности, как другие дети. Как ты можешь догадаться, я был суперталантливым и популярным инструктором. — Ты отложил гитару на пол рядом с кроватью, лег рядом со мной и нежно поцеловал меня в плечо, еще прохладное от нашего совместного душа ранее. — Когда-нибудь катался на сноуборде? Я как раз закатывал глаза, слушая твое бахвальство, но все же захихикал. Покачал головой. — Я научу тебя. Мне нравилось, когда ты сыпал этими обещаниями, сделанными в моменте, но вместе с тем от них жгло в груди нестерпимо. Я знал, что ты не нарочно. Но когда, когда ты научишь меня? Когда мы сможем быть вместе, чтобы общественность не считала это отвратительнейшим преступлением? Когда мы сможем не прятаться в темноте лишь потому, что любим друг друга? Я пробежался рукой по твоим влажным темным кудрям и притянул тебя ближе. Ты чуть нахмурился, но не из-за моего прикосновения. — Видел бунты в Париже. Не хочу, чтобы ты рисковал и выходил на улицы, когда твоя безопасность под вопросом. — Я не хрустальный, Джастин. И могу о себе позаботиться. — Знаю, — выдохнул ты в мои губы. — И тем не менее. Мы живем в нестабильное время. — Для политиков время всегда нестабильное. — Я быстро поцеловал тебя. — Я видел, как на тебя накинулись тогда Ванкувере. Я бы им за тебя надрал задницы, если бы там был. Ты захохотал. Этот прекрасный смех должен впитаться в мою кожу навсегда. — Ты защитишь меня, мсье Президент? — А чего ты смеешься? Думаешь, раз я меньше тебя, я не умею драться? Я притворился возмущенным и наглядно продемонстрировал, шутливо стуча по тебе. Ты втянул меня в поцелуй, на этот раз медленный, неторопливый. Качнул головой, и в уголках твоих губ задержалась улыбка. Как и на дне твоих голубых глаз. — Нет, я так никогда бы не подумал! — Тогда что смешного? — Мне просто лестно. — Ты глянул на меня с нежностью. — И потому что… твои удары просто умилительны. Я толкнул тебя на постель и прижал к твоему лицу подушку, в шутку душа тебя, пока ты не постучал три раза по матрацу, признавая поражение и все еще весело смеясь. Даже когда ты далеко, я буду помнить звук твоего смеха… — Я просто рад, что у тебя все в порядке. Знаю, у тебя был напряженный месяц, — в конце концов сказал ты, мягко и серьезно, когда перестал смеяться, и я наконец убрал подушку с твоего лица. — Я тоже рад, что ты у тебя все хорошо и… спасибо, что пригласил меня сюда, в свой дом. Я пробежался пальцами от твоей макушки, по линии челюсти и естественно остановился на мягком подбородке. Ты прикрыл глаза, наслаждаясь прикосновением, но тут же открыл их снова, и что-то изменилось в глубинах твоих небесных радужек. На твоем лице появилось то нежное, умиротворенное выражение. Все, что осталось важным в тот момент, это как ты смотришь на меня. Как я смотрю на тебя. Этот бесконечный круговорот слабости, что мы испытывали друг к другу. Ты повернулся набок, лицом к прикроватной тумбочке, чтобы включить проигрыватель. Заиграла еще одна песня, которую я вновь не узнал, а твоя улыбка заискрилась, как костер летней ночью. Твой взгляд подсказал мне, что улыбку ты повторяешь за мной. Я коснулся своих губ и почувствовал первую настоящую улыбку после месяца бесконечных мрачных ночей. Смутившись, я пытался перестать лыбиться, как дурак. — Не надо, — сказал ты, качая головой и поднимая руку, останавливая меня. — Я уже говорил тебе: не прячь этого ребенка внутри. Не надо, когда ты со мной… А еще мне нравится, как ты чуть шевелишь ушками, когда тебе что-то интересно. Это так мило и трогательно. Мои губы задрожали, не сдерживая смех. И ты быстро потянулся, ловя их в поцелуе, словно сцеловывая этот смех там, где он зародился. Ты жадно потянул нижнюю губу и задержал ее в своих, давая насладиться их мягкостью, почувствовать это идеальное, пьянящее тепло. Я оторвался первым, тяжело дыша. — Ужас какой, — пробормотал я, как балованный ребенок, которому не разрешили делать, что он хочет; от уголков твоих глаз разбежались лучики морщин, когда ты улыбнулся мне. Будто тебе нравится все, что бы я ни сделал. — Никогда. Я хочу, чтобы ты знал, как сильно я по всему этому скучал. Кончик твоего большого пальца коснулся уголка моих губ, потом скользнул по щеке, ладонь обхватила ее. Мне нравилось быть глупым в этот момент. — Скучал по чему? Моему лицу? — По всему. Я понимал, о чем ты. Ты хотел говорить обо мне, о нас. О нас годы, годы назад. Когда мы встретились впервые. Когда все казалось таким простым, когда казалось, что все под контролем. Когда мы смеялись много, как беззаботные школьники. Пока мир нас не истощил. Мы могли бы вновь стать теми, кем были тогда, ты и я. Поцелуев никогда не хватало. Целовать твою кожу, целовать татуировку на плече, целовать маленький шрам, оставшийся после игры с Адрианом, целовать твои губы. Мне хотелось целовать воздух вокруг тебя, потому что это воздух, которым ты дышал, воздух, объявший твое существование. Потому что ты был здесь. Со мной. «Вспомни осень в Монреале», пел мягкий глубокий голос из проигрывателя. «В моих самых смелых мечтах ты там со мной, в Монреале, под опадающей листвой…» Ты начал подпевать песню, обнимая меня свернувшегося в твоих объятьях. Ты заменил слово «осень» на «зиму», и хотя теперь это не совсем подходило под ритм, но подходило нам больше, чем что-либо. — Мне нравится песня, — прошептал я тебе в грудь. — Одна из моих любимых, — сказал ты, поглаживая меня по спине, рисуя на ней круги и другие фигуры, возможно, что и слова на каком-нибудь тайном языке. «Вспомни зиму в Монреале, ты вновь дома, по которому так скучал. У нас было одно декабрьское небо на двоих, когда я желал доброго дня, а ты желал спокойной ночи». Ты продолжал подпевать, и мне хотелось сохранить твой голос не в воспоминаниях, а как нечто материальное, что я мог бы хранить до своего последнего дня, последнего часа. Я перевел взгляд с твоего розоватого уха на окно, смотря, как за ним валит снег. Про себя я фантазировал о чем-нибудь несбыточном, например, о снежной буре, которая задержит нас тут на весь следующий месяц. Не всерьез, конечно, это слишком опасно. Просто фантазии, которые приходят в голову в детстве, когда мы строим домики из одеял и с родительским фонариком ищем дорогу в темноте. Вот о таком детском сценарии бури я и подумал. Холодно и тихо, а мы вдвоем потягиваем горячие кофе с шоколадом и занимаемся любовью в своем домике из одеял. Не будет ни рейса, на котором придется улетать, ни телефонных звонков, на которые нужно отвечать. — Вспомни зиму в Монреале, — повторил я тихо, почти шепотом. — Думаешь, моя версия плохая? — подразнил ты. Я приподнялся, ища твои глаза своими. — Не думаю. Мне нравится твоя версия. Люди любят осенний Монреаль, но я его никогда не видел. Только зимний. И для меня, с тобой рядом, он всегда будет таким, укрытым белым снегом. Ты мило рассмеялся, издав тихое и довольное «хм». — Я тоже люблю зиму тут. Эти холод, суровость. А мы сидим в тепле, вот так. Так что, считай, это моя тайная слабость — радоваться непогодой снаружи, а самому быть внутри, в доме, где можно спрятаться. И мне повезло… мой дом сейчас в моих руках. — Ты такой сентиментальный. Мне нравится, когда ты такой. Я внимательно посмотрел в твои небесно-голубые глаза, очень бледные, почти серые. Там был и зеленоватый оттенок. Все цвета мира. Цвета Джастина. — Это ты делаешь меня сентиментальным, — склонившись, ты уткнулся носом в изгиб моей шеи. — Джастин, Джастин. Положив руку тебе на затылок, я спустился ниже, мой рот впился отчаянным поцелуем в твою челюсть, а потом еще ниже, находя ровный пульс на твоей шее. — Я здесь, Маню. Я с тобой. Твой голос был медом для моих ушей. Весь ты был каждой моей просьбой, ответом на каждый вопрос, который я ждал. Не уверен, что выжил бы, если бы у меня это отняли. Так что я не спрашивал. Не думал. Не беспокоился. Оставил все это на потом. Мы занимались любовью, потому что хотели друг друга. И хотели друг друга, потому что ты был моей любовью, а я был твоей. Мы были ворами времени. Крали мгновения, только мгновения, в надежде, что этого будет достаточно, чтобы сердца не разрывались оттого, что нас делит Атлантический океан. Этого никогда не будет достаточно, но, боже мой, как же мы на это надеялись. Я бы занимался с тобой любовью гораздо больше, будь я чуть моложе, будь ночь — не такой поздней. Если бы я не спал так мало в течение стольких дней, а долгий перелет еще больше меня не вымотал. Если бы уже не было так хорошо просто прижиматься к тебе, наслаждаясь теплом твоего тела. Я был уставший, а ты меня просто ласкал. И я был счастлив уже просто так, счастлив, убаюканный твоей нежностью.

***

Когда я проснулся, за окном уже плясали солнечные лучи. В такие дни солнце было самым ярким источником жизни, ярким и редким. Солнце и холод, отсветы и мороз; хотя завывал северный ветер, немного тепла от него было. Я бы хотел остаться тут, свернувшись в твоей постели и смотря на мир из-под толстого одеяла. И мне бы хотелось, чтобы теплое тело лежало рядом, но ты уже собрался вставать, сев в постели. — Не надо, — тихонько заскулил я, вытягиваясь, чтобы взять тебя за руку, показывая, что я уже проснулся и не хочу расставаться с тобой. Ты пожелал мне доброго утра, обцеловывая все мое лицо. Твои губы словно жили своей жизнью, требовательные и исследующие. Я бы хотел, чтобы ты никогда не останавливался. — Я просто приготовлю тебе завтрак, — ты нежно погладил меня по щеке. — У тебя есть какие-нибудь пожелания? — Хочу остаться с тобой в постели! — Я глянул на тебя с надеждой. — Потом, когда я сооружу нам что-нибудь поесть, — ты игриво ущипнул меня за нос. Так, забираю свои слова обратно, иногда ты можешь быть ужасно жесток… — Хорошо спал? Я благодарно кивнул. Так хорошо я не спал целую вечность. Мой сон всегда крепче, когда ты рядом. Возможно, ты был моим рыцарем в сверкающих доспехах, рыцарем, который, просто обняв меня, может забрать все кошмары и утолить бессонницу. — Тогда отдохни еще немного, я быстро вернусь, — радостно заявил ты, быстро выпрыгнув из постели. — Можно с тобой? — Нет. Повару нужно уединение, когда он творит. — Ты засмеялся, почти дойдя до двери. Все еще обнаженный, в блеске своих роскошных мышц и кожи, словно тепла домашнего обогревателя было достаточно. Я вздохнул и перевернулся на твою сторону кровати, утыкаясь лицом в место, где ты лежал, вдыхая сладкий и родной аромат, греясь в тепле, оставленном твоим телом. С нижнего этажа слышались звуки, ты, должно быть, уже приступил к своему плану. Все было идеально, вот так. Мы просыпаемся в одной постели, ты готовишь мне по утрам завтраки, мы начинаем наши дни вместе и вместе их заканчиваем. Это все, чего я когда-либо хотел. Если бы я мог провести остаток своих дней именно так, я бы покинул мир без сожалений. Возможно, единственным сожалением будет то, что у нас нет вечности. Или бессмертия. Я бы хотел провести с тобой каждую свою жизнь. Сколько времени мы потеряли? А сколько нам осталось? Должно быть, я задремал, погрузившись в эти мысли, потому что когда я открыл глаза вновь, то оттого, что ты целовал меня. Ни один сантиметр моего тела не ускользнул от твоих мягких губ. Моя шея, мое горло, моя грудь, ниже и ниже, пока ты не добрался до внутренней стороны бедра. Ты залез сверху, мальчишески посмеиваясь, когда я поднял на тебя глаза, все еще сонный и потерянный, не проснувшись полностью. — Привет, спящая красавица, время завтракать. Ты вновь включил какую-то музыку, пока мы завтракали в постели. Боуи, Queen, Элтон Джон. Мы не искали причин, чтобы просто касаться друг друга, так что мы касались. Касались и касались. Растянувшись лениво на матраце, и единственное, что нас разделяло — это поднос с едой. Ты приготовил мне свои фирменные блинчики с кленовым сиропом. Также были и вареные яйца, ты помнил, что я их люблю. И чашка горячего кофе. Яйца были хороши. Я рассказывал тебе о своей политике и предстоящих планах. Что я застрял, не зная, кого выбрать новым премьер-министром. Ты спрашивал о Бриджит, о Немо. Рассказывал мне о детях, о том, что совершенно уверен, что Ксавье тайно завел себе подружку. Я посмеялся и подразнил тебя тем, что, возможно, это фамильная черта Трюдо — быть такими очаровательными и кокетливыми. Я пытался не ревновать, пытался не думать о Софи. Потому что ревность хороша только в фильмах и романах. В реальной жизни это все глупо и по-детски. Я спросил тебя о прошлом. — Каким ты был в шесть лет? — Как бы подразумевая: «Каким ты был, когда я только родился, Джастин? Чем занимался?» — Хм… — Ты немного подумал. — Мои родители только развелись, и я остался в Оттаве с отцом. Мама тоже там жила, отдельно, пока не переехала. — Мне жаль. — Моя рука потянулась к твоему лицу, касаясь, стерла каплю сиропа, оставшуюся в уголке твоих губ. Ты легонько покачал головой, мягко улыбаясь мне. — Это ничего, когда я был ребенком, мне все равно больше нравилось жить с папой. Мама, ей… нездоровилось. Психически, я имею в виду. Когда я был ребенком, я не чувствовал, как мы отдаляемся, когда она… не была собой. Ты говорил об этом так спокойно, будто тебе и не было больно. Не упоминал ожидания, которые легли на твои плечи, из-за того, что ты сын Пьера Трюдо. Не упоминал буллинг. — Ты не скучал по Монреалю? В первые годы в Оттаве. — Думаю, что часть меня всегда тянулась сюда. — Ты отставил поднос в сторону. — И с этого момента я буду помнить время, когда ты в Монреале со мной. Ты сократил расстояние между нами, опуская руку и игриво меня щекоча. Я рассмеялся, подтягивая ноги, чтобы закрыться, а после поцеловал тебя в плечо, прикусив и наслаждаясь красноватым следом от зубов на бледной коже. — Когда в Монреале слышно твой смех, — прошептал ты, все еще не отпуская меня. — Ладно, я понял, о чем ты, — я вдохнул. — Перестань. — Умоляй меня и тогда перестану. — Нет. — Ну же, Эммануэль, — ухмыльнулся ты, несколько темных прядок упали на лоб. — Не хочу. Ты пробежался пальцами по моим бедрам, заставляя меня бороться еще сильнее, от смеха у меня выступили слезы. Я знал, что хотел сказать. — Пожалуйста, mon coeur. Мое сердце. Мой. Мой. Ты убрал руки. Наклонился и поцеловал меня. — Хороший мальчик. — Ты мягко куснул меня за мочку уха. — Именно, Маню. Твое. — Так… ты жил в Оттаве, — спросил я, когда наконец успокоился после смеха. Должно быть, я произнес это с французским акцентом, — слова витали завитками в воздухе, — потому что ты ласково ущипнул меня за щеку. — Да, и папа брал меня почти в каждую поездку в другие страны. Это было моими самыми яркими воспоминаниями из детства. Мне повезло побывать в стольких местах. Спроси, что я делал, когда тебе было пять, Маню. — Что ты делал, когда мне было пять? — поддался я. Ты очень хотел что-то рассказать. — Я был с отцом в Лиле, — ты гордо улыбнулся. — В Лильском Palais des Beaux-Arts. Рядом с тобой в своем роде. Я с удивлением наклонил голову. — Правда? Странно думать об этом сейчас. Возможно, мы тогда были ближе друг к другу, чем когда-либо за долгое время. — Я думаю обо всех этих «если». Что если ты тоже там был в тот день, что если мы сталкивались раньше, не зная об этом. Ты посмотрел на меня со значением. — Я бы даже тогда хотел с тобой дружить. — Правда? Даже если я был надоедливым и занудным пятилеткой, которому ни в коем случае не дали бы приблизиться к драгоценному сыну премьер-министра? — Да, даже так. Я бы улизнул от отца, просто чтобы повеселиться с тобой, милым и странным мальчиком, который пришел полюбоваться на картины. Мальчиком с любопытно двигающимися ушками. Я взглянул на тебя, ты меня не убедил. Я хорошенько поразмыслил об этом. Я скорее представил, что был бы одним из тех докучливых странных ребят, которые тебя доставали, и о которых ты забывал, как только они выходили из комнаты. Но все равно это могло бы быть. Мы могли пересекаться. Слишком рано в тот раз. Но раньше лучше, чем позже. Я думал о сценариях, когда мы бы сталкивались в других вселенных. Я бы любил тебя в каждой из них. Любил тебя, не взирая на пол, национальность, язык. По твоем смешку я понял, что вновь погрузился в свои мысли, и ты наблюдаешь за мной. — Не переживай по этому поводу, любимый. Я кивнул и пожал плечами. — Да, я верю тебе. Верю, что что-то бы все равно притянуло нас друг к другу. Я верю, что если бы мы встретились раньше или в других жизнях, все равно судьба бы нашла способ свести нас. Я опустил руку, проводя прямую линию по твоей переносице, а потом погладил твою нижнюю губу. — И тем не менее судьба сделала свою работу. Вот он я, вот он ты. Мы сейчас тут, больше ничего не важно, — сказал ты, глядя на меня задумчиво, но с уверенностью. Затем ты прикусил губу, на которой несколько секунд назад был мой палец. Медленно твой взгляд ускользал к другим мыслям, в сторону от меня. Ты чуть раскраснелся, твоя кожа была теплой под моими пальцами. Ты долго просто рассматривал меня, словно перебирая в уме каждую мысль о нас. И потом она появилась. Твоя улыбка вырвалась, словно цветок, распустившийся миллионами разноцветных лепестков. Самая счастливая, самая идеальная. Ты всегда должен быть таким счастливым. На твоем лице не должно быть грусти. Оно создано для радости, счастья. И я также знал, о чем ты думал, когда сказал: «мы сейчас тут». Ты думал: я понимаю тебя, и ты понимаешь меня. Это когда-нибудь изменится? Наступит ли время, когда мы будем жить в таких параллелях жизней, которые не будут пресекаться даже мимолетно? Настанет ли время, когда мои разум и тело не признают твоих прикосновений? Через десять лет? Через двадцать? Мы постареем, выберем разные дороги в жизни. Человеческая природа такова, мы меняемся постоянно, мы меняемся навсегда. Иногда мы меняемся полностью. Когда станет слишком поздно? Я думал о тебе, о том, как ты станешь старше. Вероятно, наберешь немного веса, на коже появятся пигментные пятна, волосы не будут столь густыми и вьющимися, как сейчас, и тебе придется чаще носить очки, даже чтобы просто читать. Я представил, что твои колени будет ломить каждый раз, как идет дождь, и ты больше не сможешь кататься на сноуборде. Я представил, что твое сердцебиение станет слабее, тебе придется соблюдать особую диету, чтобы протянуть подольше, чтобы мы могли провести еще несколько лет вместе. Я бы сидел с тобой в твоем саду, держал за руку, пока наступают сумерки, и смотрел, как ты машешь второй рукой, отгоняя надоедливых насекомых. И я бы любил тебя по-прежнему. Ты положил руку на мою грудь, возвращая обратно в реальность, и я положил свою руку поверх твоей, пока буря эмоций грозилась отнять у меня этот момент покоя. Вторую руку ты положил мне на щеку, нежно успокаивая. — Я еще здесь, Маню. Мы еще здесь. Я забрался на тебя сверху, обнимая крепко, так крепко, чтобы стало больно, чтобы проникнуть в твою кожу, и плоть, и кровь. Конечно, такого я не мог. Но если бы я мог принимать другие формы, я бы превратился в поток воды, чтобы объять тебя полностью, объять тебя каждой частичкой. И этого все равно было недостаточно. Я не хотел с тобой разлучаться. Я не могу вынести то, что мне придется уехать днем, и так же сильно, как я сжимал твои плечи и руки, я молил Бога, чтобы в этот раз или в следующий, или в какой-нибудь еще, мне никогда бы не пришлось оставлять тебя. — Хочешь пойдем поиграем в снежки, Эммануэль? — сказал ты ласково, пока я играл с часами на твоем запястье, погруженный в свои мысли. Я с энтузиазмом кивнул. Ты сел и в свою очередь подтянул меня за собой. Оставив меня сидеть на холодном матраце, пошел к шкафу, чтобы найти для нас что-нибудь теплое. Трусы, футболки, свитера, пуховики, длинные брюки, длинные носки, перчатки. Я быстро надел все, что ты мне приготовил и положил на кровать. Когда я натягивал твою белую футболку, ты остановил меня, подошел, снимая ее и я покорно дал делать с моим телом все, что ты хочешь. Ты снял свою футболку, что только что надел, и отдал ее мне. — Эта теплее. И не забудь свитер, прежде чем возьмешь куртку. Мы спустились и отправились в большой сад за домом. Тут не было уклона, чтобы кататься на сноуборде, но и мой мозг еще не был готов к тому, чтобы учиться. Ты мог бы научить меня потом. Однажды. Мне вдруг захотелось слепить снеговика, и ты мне в этом очень помог, скатывая из снега большие шары. Тело, голову. Потом его руки из двух сухих веток. Он выглядел забавно. Носа не было, потому что мне не хотелось возвращаться в дом ради одной морковки, а пару косых глаз мы сделали из камешков. — Я назову его Маню Второй. — Ты упер руки в бока, словно строитель, любующийся результатом долгой работы. — Это еще что значит? — надулся я, кидая в тебя маленьким снежком. — Оо, — подразнил ты, готовый ответить еще снежком. — Мой французский мальчик уже готов начать войну? Мы играли и играли, закидывая друг друга десятками снежков, бегая по саду и падая в снег, пока едва могли дышать. Я знал, что ты поддаешься, будто боишься сделать больно. Пейзаж зимнего утра заполнился нашим смехом. Битва длилась, пока мои руки, даже под твоими толстыми перчатками не начали неметь от холода снега. Задыхаясь, я прислонился к ближайшему дереву, омытому дневным солнечным светом, и позволил холоду проникнуть в каждую клеточку моей кожи. — Я бы хотел, чтобы и в Париже было столько снега. — Оставайся тогда тут со мной. — В Монреале? В этом доме? — Да. — С детьми? — С детьми. И Немо. Я притянул тебя к себе, а потом оттолкнул, словно ты был лишь куклой в моих руках. Ты казался расслабленным, держа руки в карманах куртки, позволяя дергать себя туда-сюда. Я поймал себя на том, что напеваю песню, что услышал вчера вечером. Конец начала. Я пел для твоих рук, твоего носа, твоих волос, твоих чудных глаз, для всего твоего существа. Не то чтобы я прямо пел, скорее так, неосознанно напевал. Это было всем, что я хотел сказать. Может быть, однажды Монреаль станет и моим тоже. Ты подогнул колени, прижимаясь ими к моим, давая нашим лбам соприкасаться. — Маню, — прошептал ты с нежностью. — Я никогда по-настоящему не слышал, как ты поешь. У тебя красивый голос. — Как и твой, — я улыбнулся твоей улыбке. Ты потянул меня в глубокий снег, дав ему обнять меня, обнять нас. Все еще крепко обнимая, ты катил нас дальше и дальше, осторожно придерживая мою голову своей большой рукой, чтобы я не ударился обо что-то твердое, пока мы оба не увязли в снегу полностью. Он усеивал твои угольно-черные волосы, бледную от холода кожу, зарозовевший кончик носа. Я вспомнил, что тебя надо подразнить, и назвал тебя олененком. А ты «наказал меня» и перевернул нас, прижимая к земле своим большим телом, а потом удерживая за запястья и гладя по голове. — Хороший мальчик. Лежи смирно. Ты мягко меня поцеловал, лизнул уголок губ, подбородок, и когда я попытался высвободиться, переключился на мое ухо, перемещаясь к шее. Аккуратно прикусил место, не сокрытое под всеми этими слоями одежды. — Хватит называть меня хорошим мальчиком. Я не Немо. — Нет, не Немо, — ухмыльнулся ты, склоняя голову и имея наглость еще и выглядеть невинно. — Но ты все еще хороший мальчик. Самый лучший, идеальный. Я хочу заниматься с тобой любовью во всех уголках своего дома. — И что тебя останавливает? И так ты отнес меня в дом, на сей раз я тебе это позволил. Ты проходил по каждому коридору, целуя меня везде, куда вели тебя ноги, позволяя мне обнимать тебя за шею руками, обнимать тебя за торс ногами. Твоя ладонь лежала на моем затылке, твои губы разомкнулись, язык скользнул в мой рот. Ты вспотел из-за отопления в доме. Целовал меня вновь и вновь. Потому что а что нас останавливало? Ничего. Когда мы наконец вернулись в спальню, на нас уже почти не было одежды. Мне больше не было холодно, потому что ты был моим теплом, моим камином. Ты нежно держал мои руки, переплетая пальцы, прижимался своим телом к моему, словно давая лишний раз ощутить твою реакцию, твое возбуждение. Это походило на танец. Пол скрипел под нашими босыми ногами, а я был так вымотан после игр в снегу. Я лег тебе на грудь, удовлетворенный, расслабленный. Проигрыватель больше не играл, но в моей голове все еще звучала музыка. Симфония. Мы были где-то далеко. Ты пах снегом и мылом. И кленовой листвой. Ты уложил меня в постель. Касался меня, раздевал, доставлял мне удовольствие. Ты смотрел на меня сверху вниз, словно я единственное, в чем ты уверен в своей жизни. Словно Одиссей, который наконец вернулся в родную Итаку после долгих лет странствий. Это была любовь. Ты и я. Мы. Ничто другое. Сразу после мы вновь приняли вместе душ. Последний душ перед тем, как ты отвезешь меня в аэропорт. Твои волосы вновь были мокрыми под водой. Ты вымыл мне голову, стараясь, чтобы мыло не попало мне в глаза. И я заботился о тебе так же, взбивая пену на твоих густых темных кудрях, а потом споласкивая их. Ты прикрыл глаза, полностью расслабляясь в моменте. И мне было спокойно. Тишина меж нами окутала меня нежно, словно объятия старого возлюбленного. Снаружи ждала машина — знак того, что у меня вот-вот отнимут самое прекрасное в жизни. Какие-то непонятные птицы меланхолично чирикали на голых ветвях, а мне не хотелось уезжать. Твой личный водитель взял у тебя мой маленький багаж, старательно показывая, что тайна, в которую босс посвятил, его не касается. Двигатель машины завелся, и ты притянул меня, чтобы я пересел к тебе на колени на заднем сидении. Если бы твой водитель посмотрел в зеркало заднего вида, чтобы глянуть на нас, я бы и не заметил. Мне было все равно. Все, что я мог видеть, это твои бледно-голубые глаза. Пусть он смотрит, пусть он наблюдает. Пусть они все увидят, как ты меня любишь, как нежно, ласково, трепетно. Я прижался своим лбом к твоему, удерживая последние мгновения самого прекрасного зимнего дня в Монреале. Я дышал. Ты дышал. Пожалуйста, помни. Твои глаза крепко зажмурились, когда ты ощутил мое дыхание. Руки обняли меня и не отпускали. — Джастин. Ты открыл эти небесно-голубые глаза, смотря на меня, и в них вновь проявилось серьезно-серое. И все же они были наполнены любовью. — Порядок? Ты кивнул, сглатывая. Я прильнул к тебе еще ближе, пытаясь запечатлеть в своих воспоминаниях волшебное чувство объятий любимого. — Маню. Я едва слышал тебя. Твой голос был таким низким, таким серьезным. — Маню, я здесь. Касаюсь тебя. Это не последний раз. Не будет последнего раза. — Я знаю, — выдохнул я. — Мы вновь увидимся. Мое сердце гулко билось в груди. Отдавалось эхом в ушах. Я чувствовал, что оно отдается эхом и в твоем горле. Я вытащил из кармана костюма письмо, которое написал, и вложил в твой. Ты взглянул на меня, и на твоем лице явственно читалась растерянность, но я лишь успокаивающе улыбнулся. Я заставил тебя пообещать не открывать его, пока я не сяду в самолет. Ты мою просьбу не понял, но все равно послушался. Твои глаза широко открылись, голубые, самые прозрачные в мире. Ты смотрел на меня уверенно, несмотря на страх, несмотря на потерянность. Твои губы вновь нашли мои, поцелуй вышел болезненным, потому что твои клыки прикусили мою нижнюю губу. Я не знал, громко ли я застонал или нет, третьего человека в машине я уже и не замечал. Единственное, что я знал, это ты. Твое имя, твой смех, твое наслаждение. Пожалуйста, пусть это будет не последний раз, пожалуйста, боже, разреши мне вновь вернуться в Монреаль, к тебе. Неважно, сколько пройдет времени. Джастин, Джастин, мой Джастин. Татуировка на левом плече и вся Вселенная в твоих глазах. В тебе больше похожего на меня, чем во всем остальном мире. Иногда мне кажется, что даже больше, чем во мне. Возможно, этого хватит.

***

Время — странная вещь. Приглушенные звуки кажутся знакомыми, но чрезвычайно далекими сквозь толщу мыслей, окутывающими меня бесконечным зимним днем, который тем не менее прошел. Зимним днем, ускользнувшим меж пальцев десять лет назад. Поверхность озера была спокойной, большая ее часть покрылась коркой льда. Звук твоих шагов позади внезапно напугал меня. У меня галлюцинации? Мое сердце словно птица в клетке билось безумно и отчаянно. Но мои ноги все еще будто приросли к белому снегу, меж настоящим и прошлым, меж болью и надеждой. Если я обернусь, ты исчезнешь средь первых снежинок зимы, от твоих глаз останется ничто, лишь проблеск света в зимнем небе. Твой глубокий грудной смех сольется с завыванием ветра, прежде чем распадется на миллион частиц, пока от тебя не останется ничего, что я мог бы узнать. А ты нужен мне здесь, в Монреале, во плоти, чтобы вся моя жизнь за последние десять лет наполнилась хоть чем-то, кроме бесконечного страдания. Может быть, ты понимаешь это, потому что не просишь обернуться, не зовешь по имени, по крайней мере не в первые минуты, когда все еще покрыто дымкой, словно во сне. Нежная рука касается моего плеча, и все, чего я хочу, это обернуться слегка и поцеловать твое запястье. Мимолетно, потому что не знаю, имею ли еще на это право. «Вот ты где», «Ты уже не такой, каким я тебя помнил», «Я думал, что мы больше никогда не увидимся», «А ты поседел», «Прости». Я представлял эту беседы сотню миллионов раз, но сегодня все эти слова меня покинули. — Ты все еще одеваешься недостаточно тепло для Монреаля, — в конце концов ты заговорил первым. Ты пожурил меня слегка, и все, чего я хотел, это вновь оказаться в твоих объятьях. — Некоторые вещи не меняются. — Что заставляет меня скрывать, что я чувствую? — Знаю. — Что значит: я понимаю. — Я еще помню, как ты был одет той зимой, когда приезжал. Мы вновь стоим друг напротив друга. Твои кудри все такие же волнистые и густые, но теперь в них намного больше седины. В уголках твоих глаз глубоко залегли гусиные лапки, раскрывая печаль и нежность, которыми мы обрастаем с возрастом. Нежность, которой я не заслуживаю. — Можно? — Ты взял меня за руку и подул теплым воздухом на мои костяшки, онемевшие от холода. — Джастин… Твои длинные тонкие пальцы нежно касаются моего подбородка, прежде чем обвести линии моих губ, линии, как мне все еще верится, ты можешь идеально повторить, даже с закрытыми глазами и в темноте. Это то место, где моя слабость к тебе совершенно очевидна и предсказуема. Я могу попытаться притвориться, что моя кожа забыла твои прикосновения, или могу просто рухнуть в твои объятья и дать волю слезам, что пропитают твое пальто. Хочешь ли ты знать, как я прожил минувшие годы, уйдя с должности сразу же, как вернулся домой, сокрытый от публики и в то же время от тебя? Хочешь знать о том старом чемодане, что был со мной, когда я вернулся из Монреаля, чемодане, который все еще стоит в спальне, не распакованный, потому что я не хотел терять ни капли того воздуха, которым мы дышали вместе? Потому что я боялся, что когда этот запах исчезнет, мне придется смириться с выбранной мной жизнью и забыть того, кем я был с тобой? Сможешь ли ты смириться с тяготами и виной тех поздних ночей, когда я ухаживал за Бриджит, чья болезнь была так серьезна, что она больше не могла ходить и самостоятельно есть, и мне хотелось все бросить? Все, включая брак, продлившийся более двух десятилетий, и обет, данный перед Богом, только для того, чтобы вернуться к тебе? На краткий миг, когда ты рассматривал мое лицо, лицо, которое всегда будет больше твоим, чем моим, мне почти хотелось, чтобы ты сердился. Хотелось, чтобы ты ругался или оттолкнул меня, потому что такой гнев ты заслуживаешь испытывать. Сможешь ли ты вынести бремя долгих десяти лет, когда я выбрал уйти и заботиться о ком-то вместо тебя? Сможешь ли простить меня за ту небольшую иллюзию, которую я всегда питал, что я сделал правильный выбор, даже несмотря на то, что он разлучил меня с тобой на десятилетие? Даже мое прощание было написано в письме, я не дал тебе шанса сказать последнее слово, лишь умоляя тебя не пытаться найти меня из уважения к болезни Бриджит? Она умерла. Быть может, я действительно тот хладнокровный дьявол, как обо мне всегда говорили, потому что сейчас вместе с моей скорбью по ней, моему лучшему другу во всем мире, я наконец чувствую свободу, которой у меня никогда не было. Свободу быть с тем, кого я по-настоящему люблю. Когда я говорю почти с безысходностью: «Прости, Джастин, прости, пожалуйста, скажи что-нибудь», — ты просто наклоняешься и целуешь меня в безумном отчаянии, как будто наверстывая упущенное за каждую ночь, которую тебе пришлось засыпать без меня рядом. — Я же говорил, это не последний раз, — ты прошептал в мои волосы, когда я уткнулся лицом в твою грудь. — Все в порядке, любовь моя, я знал, что это не последний раз.

***

Дом такой же, каким я его помню, разве что ты перевез сюда пианино из Оттавы, потому что уже не живешь в столице. Стоя рядом с ним, с тобой в паре шагов, — ты тихо рассказываешь о том, как тебя учила играть мама, когда тебе было всего четыре. Я смотрю на то, как двигаются твои губы и снова жажду их сладости. Ты, наверное, видишь желание в глубине моих глаз. Мягко постукиваю длинным пальцем по деревянной поверхности пианино. — Хочешь поднимемся в спальню? Ты вдыхаешь после этого вопроса так тихо и так глубоко. Поднимаешь свою большую руку к густым волосам, приглаживая кудри назад и наблюдаешь за мной так, будто не понимаешь, о чем я думаю. Я киваю, как бы говоря: я больше ни о чем не думаю. Как я могу сказать: мне жаль. Я ждал целую жизнь, чтобы вернуться сюда. Назад к тебе. Я проведу ее остаток, пытаясь загладить перед тобой вину. Как это сказать на твоем квебекском французском? Или поэзией Рембо и Верлена? На языке столь знакомом, как возвращение домой? Я не могу сказать эти вещи ни на одном языке. Я все еще не могу представить, что ты меня простишь. Ты же просто улыбаешься и подходишь ближе. — Mon coeur, — шепчешь ты. — С возвращением домой. Возможно, это всего лишь конец начала. Возможно, у нас все еще есть время. Возможно.