Лабиринтами иллюзий

25 апреля           Четвертая линия… Минут пять, и на месте         В очередной раз сверившись с навигатором и убедившись, что не ошибся поворотом, Кир сбросил скорость до десяти километров в час и переключился на разглядывание стройных рядов деревянных домиков, что высились по обе стороны ухабистой дороги. Они с Яном только-только въехали на пока неизведанную территорию садового товарищества, и глазу тут же нашлось, за что зацепиться. Обшарпанный шифер и новенькая металлочерепица, облупленная желтая, бежевая и голубая краска и ягодно-красный сайдинг, покошенные деревянные заборы и стальные «китайские стены» высотой под три метра. Треснувшее стекло теплиц и поликарбонат, халупы и хоромы, расползшиеся горки земли и аккуратные грядки; ушедшие в землю, пробитые травой плитки и усыпанные гравием дорожки.          Что объединяло мелькающие за стеклом участки, так это понатыканные повсюду керамические фигурки всех размеров, расцветок и степеней поношенности. И сады. Высота и вид растущих за разношерстными оградами плодовых деревьев намекала на то, что живут они на этих землях уже лет тридцать, не меньше. Внимание то и дело возвращалось к нежному салатовому туману, что клубился над дачами, возвещая о приходе весны. Еще немного – и дымчатый салатный сменится буйным бело-розовым яблоневым цветом, за которым не будет видно ни ветвей, ни домов.         Скорей бы.         — Смотри, Ян, солнце жарит, листочки проклюнулись, апрель кончается, а в тени еще снег лежит. Удивительно, да?  — пробормотал Кир, подмечая грязно-серые пятна под лапами елей и кустами, рядом с бочками, кучками наваленных веток и дровницами. Сказал, скорее, чтобы слегка развлечь, не особо рассчитывая на ответ. За два часа пути Ян не проронил ни лишнего слова, на контакт не шел – всю дорогу смотрел в окно.         — Ты обещал, что здесь будет весело, — апатично отозвался племянник. — А тут никого нет.          Переведя взгляд в зеркало заднего вида, Кир отметил, что парень и головы не повернул.         Невольно подумалось, такая ли уж блестящая это была идея – тащить его сюда? Тимур мечтал однажды купить шесть соток и лето с сыном проводить на природе. Однако судьба распорядилась иначе, осуществить задуманное брат не успел, Ян рос в городе, представления о сельской жизни не имел и не факт, что придет от неё в восторг. И все же Киру показалось, что попробовать нужно. В его представлении овчинка стоила выделки. Расчет был простой – на то, что здесь племянник познакомится с местными детьми, станет пропадать на улице дни напролет и в конце концов более или менее оклемается. Что задорное лето разгонит их тоску.          Соцопеку о планах вывезти ребенка за город Кир уведомил. Адрес и геолокацию предоставил. Возвращаться в город по первому требованию обязался.          Свежий воздух, птички, ягоды и фрукты, ватага друзей, шумные игры, гонки на великах, приключения – это все Яну. А Киру, если сложится, тоже профит: возможность работать в тишине, без необходимости то и дело отрываться от процесса ради удовлетворения чужих потребностей. Нескончаемых. И так уже по лезвию ножа ходит: с каждым днем от него все меньше толка как от специалиста, и вряд ли начальство настолько слепо, чтобы этого не замечать. Видать, лишь былые заслуги не дают компании с ним распрощаться.           — Все приедут, просто немного попозже, увидишь, — стараясь придать голосу нотки уверенности, заверил Кир. — Сейчас начнутся майские, потом каникулы, скучать точно не будешь.          Ян промолчал. А Кир признал, что подметил племянник верно: участки стояли пустые, признаки жизни на них и впрямь пока отсутствовали. Тут и там на заборах и дверях висели внушительные замки, дачи еще не пробудились от зимней спячки – вокруг стояла поразительная тишина, какая бывает в горах, но какой никогда не найдешь в мегаполисе. Уповать оставалось лишь на обещание пенсионерки, которая сдала ему дом на лето. Та уверяла, что «их СНТ» буквально «кишит» детьми всех возрастов. «Правда, на нашей улице маленьких вроде нет, хотя кто сейчас знает… Но на соседних!» — доверительно сообщила она по телефону. Собственно, это и стало решающим аргументом при выборе дома. Тишина вокруг, оравы где-то там, цивильный продуктовый в пешей доступности, водоем, леса, час по шоссе, двадцать минут до Чехова. Красота.          — А потом, что значит «никого»? — встрепенулся Кир, заприметив метрах в пятидесяти фигурку, что выскочила на дорогу не пойми откуда – чуть ли не из-за живой изгороди – и теперь медленно удалялась. Ну как «удалялась»? Двигалась от них, а не на них. Так-то она неумолимо приближалась: скорость машины превышала скорость пешехода. — Вон, видишь, кто-то уже здесь.         Этот «кто-то» и не думал посторониться, чтобы пропустить идущее авто. Прогуливался себе, руки в брюки, точнее, в куртку, абсолютно никуда не торопясь. Подъехав ближе, Кир сбросил скорость до минимальной в ожидании, когда девушка – а судя по копне торчащих из-под бейсболки и спрятанных под ворот куртки рыжевато-русых волос, это была-таки девушка – заметит их, сойдет на обочину и даст дорогу.         Без толку.         В конце концов, темп движения превратился в черепаший, и капот автомобиля оказался в опасной близости от чьей-то пятой точки. Однако прошло полминуты, минута, две, а ситуация не менялась: запихнув руки в карманы, чудо чудное брело себе потихоньку аккурат по центру узкой проезжей части. Ни полметра в сторону – четко посередине, по тропинке из травы, пиная мелкие камушки мысками резиновых галош. Видимо, ступить шаг вправо или влево ей мешала стоящая в колее вода.         В восприятии Кира ситуация выглядела нелепой и занятной одновременно, и это веселило, причем с каждой секундой всё сильнее. Вырвавшееся фырканье уведомило окружающий мир, а заодно и самого Кира, что происходящее не раздражает, а скорее забавляет. С приходом апреля солнце начало потихоньку подтапливать его ледники, света и тепла в жизни стало немного больше, что благотворно сказалось на общем состоянии. К исходу месяца Кир не без облегчения обнаружил, что февральско-мартовское оцепенение отпустило, а апатия перестала есть поедом. А сейчас, находясь на природе, вдали от падающих стен, так вообще чувствовал острую потребность набрать полную грудь воздуха. Полную пока не получалось, мысли мешали, но главное-то, наверное, в принципе желать продолжать дышать.         — Дядь Кир… — подал голос Ян. Он там наконец слегка оживился, даже подался вперед в своем автомобильном кресле. Кир бросил в зеркало предупреждающий взгляд.         — Ой, то есть Кир… А давай побибикаем?         — Погоди, интересно… — отозвался он, подмигивая пацану и до упора опуская стекла.         Локоть высунулся в окно, и кисть выжидательно подперла подбородок. Нет, и в самом деле интересно, сколько еще сие безобразие может продолжаться. Правая нога напряженно удерживала тормоз, готовясь вдавить его в пол в любую секунду. Однако пока необходимости в этом не возникло – девица преспокойно держала курс в заданном себе направлении.          Может, глухая?         Может, и глухая, зато с фигурой повезло. Быстрой оценки роста и беглого взгляда на облаченные в узкие джинсы худые длинные ноги хватило, чтобы предположить, что путь его «паркетнику» преградила тростиночка. И ни объемная потрепанная куртка, ни раздутый здоровый рюкзак не смогли убедить Кира в обратном.          Он уже заскучал, почти заклевал носом, начал зевать, пересчитал всех воображаемых овец, волков и собак-пастухов, как ветер внезапно переменился. Их спутница потянулась к лицу, а в следующее мгновение резко кинулась влево, круто развернулась, с боевым кличем: «Слушай, что тебе от меня надо, а?!» – подлетела к водительскому окну и негодующе уставилась на него из-под козырька бейсболки. Прищуренные глаза, зеленые, вроде, сверкали дьявольским огнем (натурально!), в гневе раздувались крылья усыпанного конопушками носа, припухлые обкусанные губы кривились в изломанной линии, а длинные пальчики до побелевших костяшек сжали не занятую его локтем часть оконного проема. Свободные от удавки воротника пряди распущенных волос, подчинившись порыву ветерка, легко лизнули щеку.         Ого! Это, типа, вместо «Добро пожаловать!»? Своеобразно...         От столь во всех смыслах неожиданного поворота Кир опешил было, даже на миг подвис, однако умение стремительно реагировать на кризисные ситуации, которое так высоко ценил его работодатель, помогло не спасовать перед лицом надвигающейся угрозы. Точнее, уже нависшей. Прямо над ним. Лохматой гарпией в выцветшей кепке.          — Не подскажете, как проехать в библиотеку? — смиренно встречая яростный взгляд, поинтересовался он со всей сдержанностью, на которую только оказался способен. Изо всех сил старался сохранять невозмутимость, однако добиться от себя покер-фейса оказалось затруднительно. Выражение физиономии напротив менялось с сумасшедшей скоростью – от разъяренного к озадаченному, затем к смущенному и наконец полностью растерянному. Возможно даже, что прямо сейчас атакующая на полном серьезе лихорадочно соображала, где в их глухомани находится читальня. Произведенный эффект рождал чувство глубочайшего удовлетворения, и уголки губ против воли дернулись в подобии улыбки. Ехидной, конечно.         — Ой! — разглядев на заднем сиденье Яна, воскликнула девушка. Кир покосился в зеркало: племянник таращился на «приветливое» создание, открыв рот. А вот в ней желание их линчевать явно поугасло. Еще мгновение – и юная фурия в замешательстве отшатнулась назад. — Простите, я… Я обозналась. Извините… Господи, какой ужас…         Дать тебе, что ли, шанс реабилитироваться?         Окатив ее взглядом сверху докуда позволил обзор, Кир решил-таки сжалиться. Не то что ему хотелось бы, чтобы она расслабилась и прекратила пялиться на них двоих глазами перепуганной, готовой вот-вот дать дёру лани, но… Да, почему-то хотелось. Сам себе удивился.          — Участок девяносто три не подскажете где? — глубже вздохнув, негромко поинтересовался он.          Кир имел представление, где находится девяносто третий – маршрут вел точно до нужного дома – однако что еще спросить, чтобы дать этому горюшку возможность выбраться из идиотской ситуации с минимальными потерями, мозг не подсказал.          Обращение получилось, скорее, к лобовому стеклу, нежели к хрупкому недоразумению в гигантской потертой куртке а-ля: «Это дача-стайл, здесь все так ходят». А сам он в необычное вдруг пришел состояние – неспокойное. Нос улавливал странный острый запах, неизвестный и привычный одновременно, нежданно оглушило и растворилось в течении времени ощущение дежавю, и пальцы пустились в нетерпеливую пляску по рулю. Кир вновь скосил глаза на девицу, на этот раз разрешив себе вглядеться чуть внимательнее, однако первое впечатление не изменилось: не знакомы.          — Я точно не знаю… — промямлила тростиночка, пятясь на своих худосочных ножках прямиком в проржавевший забор из рабицы. — Наверное, ближе к лесу, не уверена.         Кивнул.         — Угу. У вас там канавка сзади, осторожнее. До свидания.         В ответ раздалось невнятное бормотание, нога вдавила педаль газа, и «Шкода» покорно двинулась вперед. Стоило автомобилю отъехать на безопасное расстояние, как с заднего сиденья раздалось:         — А что это была за странная тётя?        Кир перевел взгляд в зеркало. Маленькая фигурка стала меньше раз в пять. Вновь выйдя на дорогу, вернув руки в карманы куртки и спрятав подбородок в воротнике, «тетя», которой больше двадцати (с куцым хвостиком) не дашь, продолжила свою неторопливую прогулку. Куда-то. В одном ей известном направлении.          — Не знаю, — буркнул он под нос озадаченно. — Вот такая интересная тётя.          На вменяемую и впрямь не шибко похожа…         Навигатор подсказывал, что до поворота оставалось еще сто метров, и обзору этой сотни метров не мешало ничто: ни тебе встречных машин, ни чешущих по своим делам дачников, ни детей, ни даже домашней живности. Солнце нещадно слепило в лицо, левую часть торса приятно пригревало, а легкие жадно вбирали свежий влажный воздух. Погожий денек. Однако настроение успело полутонами измениться: происшествие на дороге выбило из колеи, погрузив в состояние прострации. Зудящее беспокойство и не думало рассеиваться, наоборот, будто усиливалось. Фокус замкнулся на россыпи ярких веснушек – они теперь мельтешили перед глазами, что назойливые мушки, – обонятельные рецепторы раздражал нездешний цитрусовый запах, пальцы отбивали нестройный ритм по рулю, а интуиция тревожной точкой-тире отстукивала прямо в мозг, что сбитая стрелка компаса наконец указала верное направление.          Может, и указала. Только увидеть вектор движения Кир все равно не мог: он чувствовал себя так, будто застыл посреди пустынного Ничего с намертво вросшей в кожу повязкой на глазах. Упрямые копания вглубь памяти ни к чему не приводили. И это нервировало. Страшно нервировало.          До чертиков.    

***

        Понятно, почему она не знала         Дом встретил их, загадочно улыбаясь щербатым штакетником облупленного забора, за которым просматривался запущенный сад. Если бы не навигатор, настаивающий на том, что девяносто третий находится именно здесь, сомнения в том, что они прибыли по нужному адресу, расцвели бы пышным цветом.          И тому имелись причины. Во-первых, владельцы что этого участка, что соседних не озаботились тем, чтобы повесить на видном месте табличку с нумерацией. Зачем, в самом деле? И так всем всё ясно. «Во-вторых» перевешивало «во-первых»: дом, в котором двум Аверьяновым, судя по всему, предстояло провести лето, внешне отличался от запечатленного на присланных фотографиях. Для начала, тот был голубой, а этот белый. Тот – из доски, а этот деревянным лишь прикидывался. Более пристальный взгляд определял талантливо мимикрирующий под дерево сайдинг. Тот дом прятался под шифером, а этот – под бордовой металлочерепицей. Фундамент тоже: не осыпавшийся от времени и износа цемент, а неплохая имитация камня. Чуть поодаль красовалась выкрашенная в белый беседка. Тоже под крышей цвета бордо. На многочисленных фотографиях никаких беседок Кир не припомнит, хоть убей. От хозяйки он знал, что на участке стоит и одноэтажный летний домик, но с такого ракурса постройка не просматривалась.         Прислонившись к капоту машины, Кир растерянно разглядывал незнакомую собственность и боролся с желанием озадаченно почесать репу. Выглядеть перед Яном лохом последним ему не хотелось принципиально. Влезать на территорию, которая (очень возможно) окажется чужой, в его планы не входило. Признавать, что приехали они не туда, а куда «туда», он уже и не знает, всё его существо отказывалось. Сотовая связь в этой точке устойчивостью не отличалась, стало быть, дозвониться до хозяйки окажется той еще задачкой. Нет, он, конечно, попробует, но сначала…         Открыв чат в мессенджере, Кир заскользил глазами по тексту. Февраль, март и апрель выдались воистину сумасшедшими, и в какой-то момент голова перестала справляться с тоннами поступающей в нее информации: мозг выбирал из бесконечного потока «первостепенное», а «остальное» стал игнорировать (дабы случайно не самоуничтожиться). Вполне возможно, Галина Петровна писала, а он не придал значения, самонадеянно решив, что разберётся на месте. Или банально профукал сообщение.         И действительно: десять секунд вдумчивого скроллинга – и взгляд уперся в непрослушанное голосовое, а в черепушке сложился пазл. Ян называл голосовые «войсиками» – и уже насобачился записывать их бабушке. Кир же ненавидел «войсики» всей душой. И наверняка не послушал именно поэтому. Возможно, зря, потому что как теперь запустить этот «войсик» здесь, в глуши, не имел никакого понятия.          Ситуацию обещал спасти гигантский ржавый бак, что тихо-мирно лежал у ограждающего территорию товарищества забора – не менее ржавого, к слову – и не подозревал, что его вечный покой вот-вот самым что ни на есть вопиющим образом нарушат. Глядя на емкость, Кир почему-то вспомнил, как выглядят цистерны в ленте грузовых составов, такой здоровой та была.         — Ян, посиди в машине, я сейчас, — открыв заднюю дверь, сообщил Кир заскучавшему племяннику. Подумал, не снять ли с себя пальто, однако лень предсказуемо одолела здравый смысл.          — Ты куда? — тут же встрепенулся тот. Ян так и не научился оставаться один: молчаливое присутствие рядом предпочитал уюту отдельной комнаты. Ну, как «молчаливое»?.. Весьма условно. А в ночи приходил на диван досыпать до утра. Вот и сейчас: не понравилась ему обозначенная перспектива. Но ведь вечно так продолжаться не может?         — Вон, видишь, огромная бочка, — кивнул Кир в сторону цели. Объект его интереса подпирал забор, за которым начиналась просека и лесополоса. — Такая железная. Вон туда.         — А зачем?         — На разведку. Посиди, я вернусь через минуту.         Через полминуты Кир штурмовал несчастный бак. Или цистерну. Или что это вообще такое, непонятно. Если бы она лежала не на боку, упираясь люком в землю, вряд ли бы у него что получилось. Пальцы цеплялись за выступ люка, пачкались в ржавчине и рыжели, подошвы кроссовок скользили по гладкой покатой поверхности, исходящий от стального нутра запашок наводил на не шибко приятные мысли, а узкие рукава пальто ощутимо сковывали движения. Сбросить верхнюю одежду оказалось некуда, так что Кир успел пять раз пожалеть, что не прислушался к доводам рассудка в момент, когда тот дело говорил.         Наконец высота покорилась. Победно вскинув к ясному небу зажатый в руке телефон, Кир замер в ожидании, когда гаджет поймает сигнал и «войсик» подгрузится. Чувство одолевало странное, давно забытое – чувство детского восторга и триумфа. На этой источающей «неземной аромат» штуковине он ощущал себя царем горы. Было время, счастливое, Тимур тащил его в зимний парк играть в «Неприступную крепость» – покорять наваленные тракторами сугробы. Если играли вдвоем, то старший брат, крепыш, частенько позволял младшему, задохлику, скинуть себя с заснеженной вершины. Свергнуть с трона. А если за ту «крепость» они воевали наряду с другими мальчишками, то непременно действовали сообща. И лезущих на «стены» «солдат» потом тоже раскидывали сообща.         — Ты – как эта… Как её?.. Ну… Которая в Америке, — раздалось вдруг растерянное откуда-то снизу.         Статуя Свободы...       Слыш!         Намереваясь смерить маленького умника предупреждающим взглядом, Кир опустил голову и застыл: внизу, задрав голову, стоял Тимур. Точнее, Ян. Или Тимур. В семь раз уменьшенная копия Тимура. И эта съехавшая на затылок шапка, как он носил… И тон, копирующий его тон. Даже сама фраза звучала почти по-Тимуровски: брат любил сравнения.         — Или как батюшка Ленин… — стряхивая наваждение, пробормотал Кир. О своем сыне Тим всегда говорил, что Ян – отдельная, самобытная личность. Незаурядная. Ни на кого не похожая. Просто померещилось. Пригрезилось на фоне опьянения кислородом.          — А кто это? — по инерции полюбопытствовал племянник. Ленин, кем бы он ни оказался, определенно интересовал его меньше ржавой железной бочки, на которой возвышался как на постаменте «дядя Кир». Последний не успел открыть рот, как маленький любопытный нос уже исследовал содержимое вонючего стального монстра, проникнув внутрь через срезанный торец.          — Хороший был вождь. Потом расскажу. Вылезай оттуда.         Надеюсь, у них там есть стиралка?..         Проверка мессенджера показала, что руки он марал не зря: голосовое загрузилось. В мозгу мелькнуло нехорошее подозрение: как бы не пришлось держать связь с цивилизацией, лазая на эту самую цистерну. Следом – второе: а работать здесь тогда как? Интернет для работы ему необходим как воздух.  Вторая мысль беспокоила куда сильнее первой.         — А что такое «вождь»? — раскатилось по баку эхо.        — Так, Ян! Сейчас есть дела поважнее, чем пускаться в исторический экск… — Черт! — чем… Короче! Давай не сейчас!          — Я тоже хочу наверх, — наполовину высунувшись из бочки, сообщил племянник. Встреча с «тетей» заметно его взбодрила. Ну, еще бы... — Можно?          — Нет! — рявкнул Кир. И тут же пожалел, что не сдержался. Минувшие месяцы он себе ужасался, узнавая в собственных реакциях и интонациях реакции и интонации отца. Время шло, а он ничему не учился. — Тут грязно. И высоко. И скользко, — стараясь дышать глубже и звучать спокойнее, пояснил Кир. — Если мы с тобой здесь останемся, я этой херовиной, — За языком следи! — займусь. Будет у тебя тут лагерь, — Он бы заценил… — Пиратский корабль. — Вообще круто! — По рукам?         — А мы можем тут не остаться? — словно ничуточки не обидевшись на внезапный срыв, вкрадчиво уточнил Ян. И за собственную несдержанность стало стократ стыднее. Вот и брат вел себя так же: обидные колкости и поддевки летели мимо его ушей. Он будто был выше. Умнее. Взрослее.          — Чисто теоретически, если здесь нет связи… — примирительно начал Кир. Но мысль не закончил. Не дали.         — А что такое «херовина»?         Твою мать!          Не любил Кир это ругательство, однако в случае с Яном считал себя вправе произносить его пусть мысленно, и всё же на законных основаниях. С «самым родным человеком» племяшке не повезло: «счастье материнства» та променяла на дозу. От родительских прав отказалась, точнее, Тимур добился лишения ее таких прав, осознав реальность угрозы здоровью и жизни сына. И не ошибся: кончила та закономерно – передознулась, едва выпорхнув на волю из очередной лечебницы. Мальчишке только-только стукнуло два. Но о причинах ее кончины Ян, конечно, не знал. Для Яна, который ужасов первых лет своей жизни не помнил, существовала другая версия, существенно искаженная. «Однажды мама сильно заболела. Врачи ничего не смогли сделать». «Зачем еще больше травмировать?» — передавая легенду по семейной цепочке, одними глазами спрашивал Тимур.          И впрямь.         — Давай-ка лучше войсик послушаем, ага? — спрыгивая с «пиратского корабля» на влажную землю, предложил Кир. Под весом тела белые кроссовки вошли в сырую грязь по самое не балуйся, и внутри поднялась новая волна раздражения. Такая ли удачная то была идея – домик в деревне снять? Кажется, он начал лучше понимать девицу в галошах.         «Кир, слушайте, я совсем запамятовала, — зазвучал в ухо бодрый, даже веселый голос. — Дочка-то в прошлом году дом ремонтировала, чтобы потом выгодней продать, раз уж я не езжу. Сказала мне: "Мама, ты его не узнаешь!". Всё звала меня поехать глянуть, а мне что-то так тяжело туда ездить после того, как мужа не стало. Уже десять лет как, а я всё… Ничего не хочу, плачу я там, сил нет… В общем, это я к чему? Она говорила, что дом теперь как конфетка. Цвет?.. — женщина взяла задумчивую паузу, — То ли серый, то ли белый, не припомню. Лучше бы серый, конечно. Ну кто белым-то красит? Замарается. Но вы не переживайте! На крыше у нас флюгер в виде аиста, еще Сашенька ставил, а дочка в память о нем оставила. По флюгеру и узнаете. Ключики от калитки помните где, да? Там же, у калитки, с левой стороны. Руку под забор просунете, там они лежат у столба, в пакетик завернуты. Всегда на одном месте. А от домов связка – под крышей колодца, справа, на гвоздике. Вы когда будете осенью уезжать, там же и оставьте. Дочку я предупредила, что дом сдала. Она хоть объявление разместить и помогла, а все не верила, что найдутся желающие. Она знаете что сказала? Говорит, если вы парень рукастый и участок в приличный вид приведете, за последний месяц денег с вас не брать, я не против. И так с ней, как у Христа за пазухой, мне много не надо. Так что имейте в виду. Газовый баллон у нас в металлическом ящике со стороны кухни, только снаружи, на улице. Электрический рубильник в кладовке на втором этаже. Слева сверху, если память не изменяет. Ну, милок, кажется всё. Пользуйтесь всем, не стесняйтесь. Кстати, там же, в кладовке под крышей, коробки с игрушками. Тоже берите, они все равно никому не нужны. Библиотека у нас сохранилась неплохая, Сашина коллекция пластинок. Граммофон, надеюсь, работает. Пользуйтесь-пользуйтесь, не стесняйтесь, а то что они там без дела пропадают? Все берите! Инвентарь весь Сашенька хранил в сарае. Дом теперь хоть оживёт. Я так рада! Звоните, если что».           Сколько полезной информации за три минуты… Аж неудобно перед женщиной стало. Столько души в этом голосе, столько ничем не объяснимого расположения и ликования, а он хорош – не удосужился прослушать вовремя.          Подняв взгляд выше, Кир тут же заметил поблескивающего на солнце аиста. Возвышаясь над салатовой дымкой и коньками крыш, флегматично покачиваясь из стороны в сторону, металлический флюгер указывал путь: «Тебе сюда».          А еще буквально на ближайшем столбе Кир заметил облезшее объявление: «Оптоволокно. Гарантия работы. Дорого».         Однако…    

***

        Господи, какой ужас! Какой позор! Вот поэтому у меня всё так!         Уж день близился к закату, а Еся всё никак не могла угомониться. Идиотская ситуация, в которую она по собственной рассеянности вляпалась, не шла из головы битый час. С мыслями о ней она добиралась до дома и доставала из рюкзака продукты. Открывала ноутбук с целью продолжить свою писанину и закрывала его, понимая, что в голове ветер свищет и сосредоточиться сегодня она уже не сможет.         А всё Олег! Из-за него всё, из-за кого же? Страх, что он вновь ворвется в ее жизнь, не отступил до сих пор, бывший мерещился ей повсюду. Она боялась. Нет, наверное, не самого человека – за пять лет отношений склонностей к физическому насилию он не проявлял. Еся боялась, что сломается под сокрушительным натиском и вновь решится дать ему очередной «последний шанс».          И вот тогда-то она и захлебнется. С концами. А если однажды и всплывет, то уже кверху брюхом.          Больше года с момента расставания. Полгода выматывающей игры в прятки, вплоть до смены номера телефона, мест работы и проживания. Однако Еся понимала, что если он действительно задастся целью её дожать, то где еще поискать, догадается.          Мастер эффектных появлений.         У Олега с этим парнем одинаковые авто, в этом всё дело. Skoda Kodiaq невозможного цвета Petrol Blue, или, по версии бывшего, цвета морской волны. Положа руку на сердце, до цвета волны там, как до луны. Она говорила ему, что это «бензиновый синий». Он говорил ей проверить зрение.          В общем…          И когда сегодня она буквально пятой точкой ощутила за собой хвост, когда, выключив музыку в наушниках и чуть повернув голову, периферийным зрением заметила знакомую фару в обрамлении этого чертового синего – будь он неладен! – в мозгу закоротило. Нет, она не собиралась давать Олегу ни последнего шанса, ни самого-самого распоследнего – вообще никакого! Она только начала дышать, только-только увидела мир вокруг себя. Только-только осознала, что иногда одиночество может стать не наказанием, а счастьем, что порой оно необходимо, чтобы наконец познакомиться с собой.         И вот…          Разворачиваясь к машине, Еся уже знала, что скажет ему всё, чего, сбегая из прошлой жизни налегке, не сказала. Подлетая к окну, верила, что костьми поперек авто ляжет и не двинется с места, пока он не развернется и не свалит в гребаный закат – как назло, такой роскошный сегодня. Что встанет стеной, станет стеной и в этот раз устоит под его пулями, какие бы дыры они в ней ни оставили. Она готовилась атаковать, защищаться и вновь атаковать. Слать лесом, полем, лесом. Гнать взашей.         К чему она, ослепленная вспышкой ярости глупышка, не готовилась, так это к тому, что нос ее уткнется в совершенно чужой нос. Что встретит ее взгляд золотисто-карих глаз, а не стальных серых. Два взгляда. Какой стыд! Какая нелепость! Каждый раз, возвращаясь к тому ужасному моменту, Еся невольно закрывала лицо ладонями, желая спрятаться за ними от всех-всех-всех, чтобы никто-никто больше не мог видеть придурошную, что умудряется вляпываться в дерьмо с такой завидной частотой.           Дальше – сплошной туман. Есе хотелось провалиться сквозь землю, причем как можно скорее и как можно глубже. Ее спрашивали что-то про библиотеку, затем – про какой-то участок. Или сначала про участок, а потом про библиотеку. Про канавку еще что-то звучало. И только сейчас, когда жуткий стресс потихоньку начал отступать, до нее стало доходить, что про библиотеку – это он по приколу. Может быть, даже ради того, чтобы над ней поугорать. Глядя на нее, людям сложно сохранять хладнокровие, она привычна к этому с детства.          Лишь бы больше с ним здесь не встретиться!         А сзади там мальчишка сидел. И глядел на нее вот такенными глазюками, как на местную сумасшедшую. Сейчас она уже не воспроизведет в памяти черты лиц обоих, но тогда, вот это помнит четко, успела подумать: «Сын», – настолько двое показались ей похожими. Не как две капли воды, но очень. Две пары глаз одного цвета и разреза, две копны слегка вьющихся густых темных волос, одинаково бледные губы, домики удивленно приподнятых широких бровей, два аккуратных носа. Отличие заключалось во взглядах: один смотрел ошалело, а второй насмешливо.           И всё полетело к чертям. Очарование погожего весеннего денька рассеялось, как с ходом минут над полем рассеивается утренняя дымка. Вместе с прекрасным настроением, восхитительным ощущением свободы и намерением посвятить остаток чудесного дня творчеству.          Но если не творчеству, чему же тогда его посвящать? Еще несколько часов назад план у Еси имелся: она собиралась совершить традиционный круг по любимому маршруту: обойти СНТ по диаметру и по каждой из линий, посмотреть, что изменилось за зиму, пройтись по просеке вдоль леса, проверить целостность перекинутых через канаву мостиков, навестить любимые тайные места. Но теперь… Теперь нет. Страх налететь на парочку оказался сильнее желания прогуляться.         Их двоих она, выросшая на этих дачах, совершенно точно никогда здесь не видела. И внутри затеплилась робкая надежда, что это просто чьи-то гости, да и всё. Обычное ведь дело. Приехали в субботу, уедут в воскресенье. Другой вопрос, куда они направились? Номер участка, который называл тот парень, вылетел из головы через пару секунд после того, как был озвучен, а значит, даже улицу не предположишь. Какой-то «третий». «Восемьдесят»? «Cорок»? «Cто»? Тут же уйма домов! Они могли податься как на Солнечную или Земляничную поляну, так и на Родниковую. Да, здесь каждая линия имела свое красивое наименование. Совершенно определенно, им не на Центральную: неромантичную Центральную машина проехала до конца и свернула за поворотом, оставив смотревшую ей в след Есю в состоянии оглушающей оторопи.          «Гостевая» версия очень бы Есю устроила, если бы не одно маленькое но, что беспокойно зудело в противовес. Но – здесь пусто. Брошенные участки терпеливо ожидали возвращения своих хозяев, что, приехав, отряхнут их от зимней дрёмы и наведут лоск: приберут гнилые плоды и листву, причешут граблями газоны; снимут с дверей амбарные замки́, а с многолетников – еловые лапы; оформят расползшиеся грядки, засадят парники. И вопрос напрашивался закономерный: «Если это гости, то чьи?». Здесь же никого.         От воспоминаний о минутах позора волнение, должное бы уже угаснуть, вспыхивало с новой силой, кожу лица жгло. Вот казалось бы: ну, опростоволосилась перед людьми, с кем не бывает? Ей подобные ситуации не в новинку, она попадает в них с детства и пора бы уж за столько-то лет смириться. И, в принципе, она почти смирилась, выпады в свой адрес научилась не принимать чересчур близко к сердцу. Изменила в себе, что могла, а что не могла, то попыталась принять, с тем поработала. Можно сказать, стала новым человеком – мудрее, сильнее, устойчивее. И вроде бы чуточку симпатичнее. Но при одной мысли о бензиново-синей «Шкоде» щеки начинали гореть со страшной силой.          Всё же вновь открыла ноутбук в намерении выплеснуть эмоции на историю. Момент, на котором Еся прервалась в своем повествовании, виделся ей более или менее подходящим. По сюжету, к героине осторожно подбивал клинья сотрудник заведения, в которое та заглядывала ежевечерне, чтобы не оставаться один на один с собой. Согласно задумке, по дневниковой части истории читатель должен был узнать о прошлом персонажа. Реальность же показывала, как прошлое отразилось на её отношениях с внешним миром. На борьбе опыта и надежды строился сюжет этой повести – ее зачин, развитие, кульминация... И, конечно, концовка. Пусть бы хорошая. Еся начинала с желанием предостеречь от своих ошибок. С желанием почувствовать хоть что-нибудь, пусть и в декорациях другого мира, а не в реалиях этого. Она надеялась, что сможет заставить душу поверить вновь...          Вот только… Только всё тщетно.         Время публиковать продолжение подходило, а Еся не двинулась далее третьего абзаца четвертой главы. Потому что как ни пыталась, не могла нафантазировать правдивое развитие и финал. Сердце просило xэппи-энда, а воображение не видело к нему пути. Сердце забыло те чувства, а может, и вовсе их не знало – и беспомощно застывало, когда Еся, разгребая завалы горьких воспоминаний, умоляла его подсказать. Она силилась представить, каково это, честно! Но выбранные слова расстраивали, рассыпались, вымарывались, переписывались, и в каждом она сомневалась, и не было её мучениям ни конца ни края. Куски только-только вышедшего из-под пальцев текста удалялись абзацами, целыми листами, ей чудилась фальшь между строк. А разум противился безмолвному плачу, настаивая на том, что история её героини кончиться хорошо попросту не может. Не после всего, через что та прошла. Не сейчас. Никогда.         Во что она ввязалась? Почему решилась писать о том, во что сама не верит? Зачем продолжать, если на выходе получается картонный муляж счастья? Как провести двоих по дорожке к солнцу, когда надежды и веры нет в ней самой? К чему заражать других вирусом своих иллюзий? Жить иллюзиями – наивно. Жить иллюзиями – опасно.         А может, лишь они и помогают жить?         «Боже, какой стыд!» — отстучали по клавиатуре пальцы. И в нерешительности застыли. Еся растерянно уставилась на экран. Нет, это не дело, никуда не годится. Такая реакция на сущую ерунду – по чистой случайности опрокинутую на пол чашку кофе – выглядела чрезмерной. Отреагировать настолько остро героиня, наверное, могла бы, если бы осознавала, например, что ее неуклюжесть заметил человек, ей симпатичный. Однако потрудись прислушаться к персонажу и поймешь: «ее девочке» до зарождения чувства – как до Северного полюса. Причем ползком. Значит, и посыпать голову пеплом «ее девочке» неуместно.          …в отличие от меня          Так. Стоп. Она на ни в чем не повинного человека напала, и ядерный эмоциональный взрыв спровоцирован именно этим. Совсем же другое. А здесь тупо разбитая чашка. Глупо.         Спустя десять минут мучений Еся поняла, что сама в тупик забрела и своих героев завела туда же, и теперь единственное возможное для них движение – откат. Одна боится и не доверяет, и причин начать вдруг доверять у нее нет ровным счетом никаких. Другой видит холод и закрытость и трактовать такое поведение должен однозначно – как нежелание идти навстречу или отсутствие интереса. Это же не сказка о «Спящей красавице», где залётный принц будит замороженную принцессу нежным поцелуем. Сказки оставьте себе.         Вот оно – болезненное понимание, которое не позволяло двигаться дальше. С ним-то раздраженная Еся ноутбук и захлопнула. Реальность от сказок далека.        Удалять и переписывать. Да, получится криво и косо, да, видимо, без романтичных сцен, высокопарных слов и пламенных признаний, зато по-честному, без самообмана.         Ощущение, что тратит драгоценное время впустую, разъедало не хуже какой-нибудь кислоты. Заниматься цветником уже поздно – за окном смеркалось. Генеральная уборка проведена еще вчера, даже окна вымыты. Ближайшие занятия с учениками назначены на послезавтра, и методички уже изучены, а материалы подготовлены. Браться в таком состоянии за смолу или чернила – только продукт переводить. Книгу она планировала оставить на поздний вечер, когда станет совсем темно и холодно: заварит душистый чай, достанет самые толстые носки и самый мягкий шерстяной плед из всех шерстяных пледов в ее коллекции, свернется клубочком в кресле и проведет в параллельной Вселенной пару часов, оттягивая момент встречи со своими снами. Иногда Еся видела вещие, и раз от раза ничего хорошего они ей не сулили.         Бросив взгляд в окно, на пылающий багрянцем закат, Еся подумала о том, что не хочет никаких снов. А значит, прогулка ей все-таки необходима. Пройдется по милым сердцу местам, надышится свежим воздухом, как следует замерзнет – и свалится в постель без задних ног, и проспит как убитая до самого утра. Здесь, на даче, ей часто не снится совсем ничего: просто вырубает.          И пофиг на «Шкоду»: по ближайшим улицам гулять она сегодня не станет.   

***

        Еся двигалась проторенным маршрутом: по Центральной до въезда в СНТ, за его пределы и на большой круг – по «Бетонке», а там, может, и по «Асфальту». Официальной целью ее одинокого променада стала инспекция: любопытно же, какие изменения за полгода претерпел облик дач. А он, конечно, претерпел, куда без этого? Где-то под весом сугробов покосился подгнивший забор, где-то местная шалупонь разбила стекла – хозяева расстроятся. Еще не успевшие подернуться тиной водоемы блестели зеркальной гладью. Высаженные у продуктового елочки прижились и подросли: теперь они доставали до карнизов. А высокая вода в канавах напоминала о том, насколько снежной выдалась ушедшая зима.          В душе теплилась надежда, что вылазка на «Асфальт» окажется продуктивной, и ей удастся вновь пройтись по милым сердцу улочкам соседних товариществ. Хоть бы не уткнуться носом в захлопнутые въездные ворота и калитки…         Потому что оградились друг от друга! Потому что замков понавешали, мама дорогая! Воспоминания о детстве, когда двадцать СНТ можно было пройти чуть ли не насквозь, царапали душу. Прогулки тогда длились часами – пешком или на велосипеде, в гордом одиночестве или с подругой, которой у нее теперь нет. Иногда с бабушкой, порой с дедушкой, а бывало, что и с отцом. И никаких тебе границ, тупиков и жестяных стен под облака. Она могла взять самодельную удочку и уже через десять минут ловить тритонов, что водились в пожарном водоеме соседних дач. А могла уговорить ба и лесной тропой дойти до самого настоящего пруда, и полдня купаться, радуясь прохладной воде и ласковому солнцу. Чтобы добраться до Таньки, не приходилось делать крюк длиной в полтора километра: достаточно было пересечь мостик через канавку, по которой проходила граница двух товариществ. Она знала все до одного обходные пути и ходила ими, чтобы свести к минимуму вероятность встречи со своими «поклонниками».         Сейчас тот мостик снесли, а вдоль канавки поставили металлический забор. «Чтобы не шастали через нас в магазин. А то ходят тут, мусорят, всю Центральную загадили, а мы убирай!». Позакрывали входные калитки: «Чтобы эти халявщики не пользовались нашим контейнером. Сами не плотют, а мы что, олигархи?». И к пожарному пруду больше не попадешь. Даже на ведущие к лесу ворота замок повесили. Просто «на всякий случай», вдруг нечисть из чащобы повылазит и дома обнесёт по зиме. Так что теперь, чтобы выйти к просеке, нужно брать с собой ключ. А если забыл или потерял – всё, разворачивайся. Впрочем, к просеке Еся продолжала ходить без ключей: прекрасно помнила, за какими именно кустами в их заборе спрятаны лазейки.         Раньше она знала «своих» дачников поименно, а они знали её, единственную внучку Казанцевых. Но те времена миновали. Теперь Еся плохо представляет, кто обитает за коричневыми, зелеными и красными железными стенами. А им там, за стенами, будто хватает воздуха и пространства. Люди целенаправленно возводят, возводят и возводят новые баррикады, закрываясь от других в своих маленьких мирках. Неужели бетонных коробок городских квартир им мало? А вот так случится с кем за глухим забором беда – и не поможешь. Потому что не увидишь.           Это желание оградиться от соседей привело к тому, что когда-то полные детворы улочки опустели: детишек из разных СНТ лишили возможности свободно передвигаться, знакомиться, сбиваться в стайки и находить друзей, может, на всю жизнь. Садоводы вздохнули с облегчением: «Стало тише». А Есю осознание происходящего погружало в тоску по былому: детский гомон и беззаботный смех, разносящийся над домами, напоминал о том, что счастье есть и много для него не надо.          Счастье есть. Прямо здесь. Прямо сейчас. Вновь гулять по истоптанным собственными ногами улицам и радоваться редким озаренным светом окнам, отмечая, что кто-то все-таки уже приехал. Кутаться в отцовскую куртку – невероятно теплую, будто до сих пор хранящую его запах, и с ностальгией вспоминать покатушки на широких плечах. Как взлетала прямо к небу в папиных сильных руках, а потом оказывалась на его шее, и он разрешал пачкать самую дорогую и любимую свою вещь заляпанными землей резиновыми сапогами. Счастье – двигаться куда вздумается, чувствуя свободу, которой прежде не знала. Дышать чистым воздухом – счастье. Впервые за полгода увидеть в темнеющем небе звезды – счастье. Обнаружить, что все до одного ведущие в лес мостики пережили зиму – тоже. Маленькое такое, и всё же.          Еся сама не заметила, как оказалась на просеке – у собственных дач, но с противоположной их стороны, как раз с той, где на ворота повесили увесистый замок. От этих ворот открывался классный вид: здесь в одной точке сходились сразу несколько улиц, и сейчас, пока легковушки и грузовики их не заполонили, они просматривались насквозь. Еся с удовлетворением отметила, что фонари пережили зимовку и работали исправно, а это означало, что по ночам здесь можно спокойно гулять. Несколько участков хвастались собственным освещением – их хозяева наконец доехали.          Вот-вот вокруг закипит жизнь.         Оставалось проведать, как поживает Баржа – старожила «Лесного ручья». Эта гигантская цистерна, кажется, видела первых местных поселенцев. Ее штурмовали, наверное, тысячи детей, для многих компаний она стала местом притяжения, настоящим штабом. Раньше Баржа лежала на пятачке между Центральной и Родниковой улицами, рядом с общественным колодцем, и к ней со всех окрестных СНТ тянулись малышня и подростки. Насколько Еся поняла из объяснений ба, под собственный пожарный пруд у них на территории не нашлось места, и наполненная водой цистерна была призвана его заменить. Однако до воды так и не дошло, так и пролежала пустая. А лет пять назад Баржу перевезли на отшиб, чтобы своим непрезентабельным видом не портила садоводам настроение. «В ближайшее время» председатель намеревался избавить дачи от этой «рухляди».            И Есе было тревожно вдруг не найти её на прежнем месте. Зря они так. Баржа могла бы рассказать много-много историй, если бы умела говорить. Она видела первые поцелуи и разлуки, громкие ссоры «навсегда» и примирения. Слышала песни под расстроенную гитару и трепетные признания в любви. Грела бока у вздымающих в небо костров, укрывала от дождей. Многим она стала домом на улице: здесь играли в карты, загорали, караулили падающие звезды и, сидя на принесенных из леса бревнах, а то и прямо на открытом колодце, болтали часами. По вечерам молодежь собиралась у неё же с пивом, гоготала и выясняла отношения. В общем, Баржа стала поистине культовым местом. Надо ли говорить, в каком «восторге» пребывали хозяева прилегающих участков и как они возликовали, когда выяснилось, что «монстра» увозят? Стоит ли вспоминать траур, в который погрузился каждый здесь в возрасте от пяти до двадцати? Только и разговоров тогда было…         Но встречаться на отшибе никому не хотелось, да и местечко, которое Барже милостиво выделили, не располагало к посиделкам: бросили её в самом конце четвертой линии, в зарослях одичавшего шиповника и траве по колено. Но главным контраргументом против сборищ там стали полчища, полчища лесного комарья.         Пройдя по просеке еще метров двадцать, Еся напрягла зрение и все же разглядела в потемках её силуэт. Казалось бы, успокойся и чеши домой. Однако сердце требовало убедиться, что Баржа и впрямь пребывает в добром здравии. А Еся привыкла прислушиваться к зову сердца, так что через полминуты уже стояла и пыталась рассмотреть объект через железные прутья забора, что, конечно, в такой темноте оказалось совершенно бестолковым занятием. В конце концов пришлось признать, что лучше бы наведаться сюда при свете дня, заодно и по четвертой прогуляться.         При мыслях о четвертой взгляд сам поднялся выше и заскользил вдоль погруженной в чернильный мрак пустой улице. И вдруг ошарашенно замер, вперившись в ярко-желтые прямоугольники: густые ветви плодовых деревьев не смогли их спрятать. Еся моргнула, снова моргнула, не в силах поверить собственным глазам. Она видела что-то невероятное, что-то такое, что невозможно осмыслить сразу.         Там, на небольшом отдалении, в нежно любимом ею Доме с Аистом, горел свет.         Впервые за последние десять лет.