Лабиринтами иллюзий

      Больше остальных месяцев года Еся любила май – время, когда природа окончательно пробуждается от зимней спячки, раскидывая под ногами нежные ковры изумрудной травы, а над головой – шатры, сотканные из молодой листвы и бело-розового цвета. Когда солнце касается кожи невесомыми поцелуями, а ласковый ветерок обнимает тело шелковой вуалью и разносит вокруг дурманящий аромат сирени. Когда гудят жуки и пчелы, когда птичьи трели звучат особенно заливисто и радостно, и гомон этот воспевает жизнь, раздаваясь с каждого дерева и куста.         Надо ли говорить, что ежегодно ближе к концу апреля Еся стремилась сбежать из города на дачу – к пьянящему прозрачному воздуху, внутреннему успокоению и теплу? Из весны в весну брала двухнедельный отпуск, чтобы погрузиться здесь в своеобразный анабиоз. Однако мечта провести на дачах целое лето, как в детстве, казалась ей несбыточной: работа и отношения требовали возвращения в город.           Но в этом сезоне фантазия вдруг надумала обернуться явью: с поводка Олега Еся наконец сорвалась, а после и из офиса сбежала. Отчасти назло бывшему, считавшему, что «баба за рулем опаснее примата с гранатой», а отчасти потому, что хотела доказать им всем – или себе? – что ничем не хуже их, взяла в кредит подержанную машинку.       И стала ветром в раздольной степи.          А ветер волен гулять, где хочет.       Продуктовый в десяти минутах, аптечку собрала в Москве – с пониманием, что в случае чего всегда можно смотаться за необходимым в Чехов. О стабильном интернете позаботилась еще несколько лет назад. Отпала необходимость тащить вещи на себе: в скромный по размерам багажник помещалось всё, в чем Еся нуждалась для счастья: ноутбук, борды, бутыли смолы, пара рулонов плотной синтетической бумаги и несколько внушительных коробок с красителями, респиратором, одноразовыми перчатками и прочей мелочевкой.             И коврик для йоги, на котором она прямо в этот самый момент усердно изображала, будто получше многих знает, как этой самой йогой заниматься.           О, это оказалось значительно сложнее, чем представлялось в процессе изучения иллюстраций в глянцевых журналах и Телеграм-каналах. Девушки на них выглядели так, словно, приложив минимальные усилия, установили связь с космосом. Еся с завидной частотой налетала на фото, где гуттаперчевые нимфы, скрутив себя в три узла, медитировали с бессовестно блаженным видом. Головой она понимала, что до такого уровня владения телом ей как до луны и назад, однако заверения, что практика укрепляет выдержку, а еще физическое и ментальное здоровье, воодушевляли попробовать. Подкупала и возможность заниматься в любом месте – хоть в зале, хоть дома, хоть на дачной лужайке.         Лужайка и стала сегодня ее выбором. Раскинув коврик в освещенной солнцем её части, разместив ноутбук в поле зрения и запустив первый попавшийся на глаза видеоурок, полная энтузиазма Еся «правильно настроилась» и приступила к занятию. Однако очень скоро заподозрила, что «расслабиться, напитаться энергией, позабыть о проблемах и просто получить удовольствие» ей, бревну, не удастся. Мешали обнаружившиеся под ковриком кочки и первые комары, руки и ноги предательски дрожали в статике, мышцы и связки нещадно тянуло, и эти ощущения оказались весьма далеки от приятных. Спина так и норовила принять форму колеса, а попытки добиться ровного, спокойного и плавного дыхания были оставлены спустя десять минут.           Мало того, что у нее не получались все эти хитровыделанные па, то есть асаны – на первый взгляд довольно простые, но это лишь на первый, – так и ни о каком погружении в себя и речи не шло. Закостеневшее тело отзывалось нарастающей болью, вынуждая ее «присутствовать в моменте», а в черепной коробке роем навязчивых мух жужжали самые разные мысли. Она так надеялась их прогнать, расширить границы разума и просветлённой взяться за текст… Сплошное разочарование.         Осознав, что до долгожданной «Позы трупа» попросту не доживет – превратится в настоящий труп куда раньше, чем закончится часовая пытка, Еся раздраженно захлопнула крышку ноутбука. Онлайн-тренер заткнулся, толком не успев возмутиться или пискнуть что-то в свою защиту, а она решила делать, что умеет. Умела Еся мало: пресловутую «Собаку мордой вниз», правда, с отнюдь не идеальной спиной, «Позу ребенка», «Полумост», «Воина», да и, по сути, всё.  А еще умела колесо и стойку на руках. Стойке в детстве научил ее папа, однако заход в неё походил на йогический, примерно как восход походил на закат. Ничего общего.          Следовательно, быть физкультурному абы чему. Взяв короткий разгон, Еся ушла вниз головой и попыталась хоть на пару секунд поймать баланс. Пять шагов на ладонях по мягкому и прохладному на ощупь газону – и растопыренные ноги уверенно перевесили, вынудив приземлиться в «Мост». Момент ощутился так, будто веса в ней тонна и девять десятых этой тонны приходятся на задницу. А впрочем, в «Мосту» тоже хорошо стоялось: приятно тянулись все мышцы тела. Так что Еся прикрыла глаза и замерла в таком положении. И кровь к голове приливает, и границы сознания расширяются… Наконец-то... Может, и будет толк от сегодняшнего занятия…         — Сень! А, Сень!         Да твою ж!         Плюхнувшись на газон, Еся уселась на попу и уставилась туда, откуда, как ей показалось, позвали – на калитку. За ней действительно обнаружился зритель, и не один. Соседка Антонина Павловна всем своим дородным телом облокотилась о на ладан дышащий забор и теперь пытливо изучала взмыленную внучку своей покойной подруги. А в метре от нее, в тени раскидистого куста жасмина, с открытым ртом стоял какой-то щуплый мальчуган. И вроде бы не шевелился.         — Я тут что подумала-то… Клубничными усами со мной поделишься? У Галочки же всегда такая крупная была, ну такая крупная, такая сладкая, — сокрушенно цокнула Антонина Павловна. — А у меня выродилась вся. Вот, всё хочу у тебя спросить, вдруг не пожалеешь.              Клубничным плантациям Галочки Казанцевой – Есиной бабушки – завидовало все СНТ.         — Здрасьте, Антонина Павловна, — кивнула Еся, удерживая паренька в поле зрения. — Хорошо, посмотрю и занесу. Но это ведь только после цветения...         — Спасибо, дочка! — обрадованно всплеснула руками пенсионерка. — Вот как чувствовала я, что ты, добрая душа, не откажешь. Смотри-ка, уж и зрителей собрала. Ну ладно, не буду больше тебе мешать, занимайся.         Крякнув и подхватив с земли пластиковый пакет, как пить дать набитый молочкой, которую предприимчивые жители близлежащего села трижды в неделю привозят на продажу в товарищество, Антонина Павловна развернулась и засеменила в сторону своего участка, а мальчик попятился за жасмин. Если уж быть точной, то вовсе не жасмин то был, а чубушник, но «жасмин»-то звучало куда поэтичнее, садоводам нравилось называть душистые кусты именно так. Чуть меньше месяца – и он заблагоухает. Еще одно маленькое, но всегда долгожданное счастье.         — А я всё равно тебя вижу… — склонив голову к плечу, усмехнулась Еся. Сквозь молодую зелень просвечивали яркие пятна оранжевой футболки, в которую нежданный гость был облачен. — Выходи, не бойся, я не кусаюсь.         Пришлось набраться терпения. Пока Еся, не двигаясь, ждала, что предпримет очень молодой человек – рискнет ли показаться или все же даст дёру? – успела подумать о пареньке из магазина. И тут же отмела мимолетное предположение: тот носил на голове пшеничные кудри, а этот вроде темненький, хотя из-за покрывающей макушку кепки уверенности в этом не было.          — Ну?.. — еще раз позвала она. — Ты же там… А я здесь.         — А почему Сеня? — раздалось из-за кустов. — Вы же… Ну… Это... Ну…          Еся медленно встала с газона, подошла к забору и, облокотившись на штакетник, устремила взгляд перед собой.         — Так меня папа называл, — честно призналась она. — И Есей… — Может, он мальчика хотел, не знаю… — Еще Лисой называл… — Маме, правда, не нравилось, она звала только полным именем, — Дурацким... — А папа сокращал. Потом «Сеньку» придумал. А бабушка считала, что мне подходит, потому что я «похожа на золотую осень». И повторяла за ним. Вот и привыкли тут все. Вообще, я Есения, — Гораздо лучше — Можно Еся, можно Сеня, как тебе больше нравится. А тебя как зовут?         Сбивчиво получилось – это потому что от волнения. Зато искренне. Взгляд все еще упирался в старый сарайчик, что стоял прямо напротив ее участка и ранее исполнял роль штаба садоводческого правления. С каждым годом этот сарайчик все сильнее дряхлел: облупилась розовая краска и посыпались трухой ступеньки, на которых они с Танькой, не замечая течения времени, когда-то могли болтать часами. А деревянный мостик над канавкой сняли уже давно. Когда-то они с Танькой сигали с этого мостика на ту сторону канавы. Так весело было. А за сарайчиком у них с Танькой располагался шалаш. А под сарайчиком они прятали старую подушку – вдруг пригодится для собственного штаба, который, конечно же, они с Танькой однажды построят, только местечко присмотрят – и... Когда-то в сарайчике жили летучие мыши. Когда-то, давным-давно, все тревоги исчезали здесь, на этом пятачке...       Ухо уловило звук отлетевшего камушка. Скосив глаза правее в поиске своего притаившегося слушателя, Еся заприметила лежащий посреди дороги детский велосипед с нарисованным на раме биглем.         — Ян, — смущенно представился ребенок. — А можно и мне?.. Ну... Сеней называть?         — Можно, — усмехнулась Еся, радуясь, что удалось слегка пригасить его чрезмерную настороженность. С ракурса Яна она вроде ведь не стремная? А с другого... А с другого волосы лежат, как надо, так что тоже вроде ок. — Ты бы, Ян, велосипед припарковал к забору, а то тут ведь машины ездят.          — Вы красивая, — словно уловив ее беспокойство, заключил Ян. На неожиданный комплимент Еся только и успела, что отозваться про себя удивленным: "Правда?" – потому что уже в следующую секунду мальчик неуверенно дополнил: — И вроде нормальная…       Большое сомнение в его голосе звучало, надо сказать.         Мелькнувшая следом мысль оригинальностью не отличалась и пронеслась привычным: «Не факт».         Увы. Эта стигма будет преследовать её всю жизнь. «Франкенштейн». «Психичка». Чего там только не было. «Блаженная» и «Зомбак» вот еще, тоже мило. Два последних прозвища она получила за «поцелуй ангела» – продолговатое пятно на лбу – и привычку прятаться от них в себе. Часть «погонял» никак друг с другом не вязались, но плевать они хотели на логику. Все, чего они хотели – больнее ужалить. Пятна больше нет. А память... А память – такая штука...         Не выдержав, Еся таки повернула голову в сторону отирающегося на безопасном расстоянии паренька. Как назло, затеняющий лицо козырек ярко-фиолетовой вельветовой бейсболки мешал рассмотреть его повнимательнее. Зато коленки худющие, грязные, в кровь разодранные, бросились в глаза сразу.       Упал...       Сердце, реагируя на картину, болезненно сжалось, а пальцы непроизвольно взлетели к щеке и, нырнув под прядь волос, опасливо коснулись продолговатой неровности. Он всё еще там... Кривится восходящей диагональю, тянется от линии челюсти к скуле, то и дело пытаясь заявить о себе миру. «Вот он я, смотрите. Смотрите! Смотрите все! Брезгуйте! Судите!» Изломанный, уродливый и режущий глаз в детстве, сейчас шрам истончился, выцвел и усилиями косметологов фактически сгладился, но все же оставался осязаемым свидетельством безразличия матери и жестокости посторонних. Чтобы не расслаблялась. Чтобы помнила.         — Тебе не больно? — голос дрогнул. Еся впервые видела, чтобы деть вот так, без лишних эмоций, реагировал на свои раны. О собственной она двадцать лет назад сообщила целому миру. Примерно в возрасте вот этого малявки была. Рев подняла на весь двор и окрестные... ...А потом, оплакивая залитый кровью новенький белоснежный сарафан, орала мать... ...А потом, обвиняя мать в безалаберности, лени и бездушности, орал вернувшийся с работы отец... ...А потом был травмпункт, швы... И первый класс.         — Больно, — Ян вдруг вскинул голову, и от неожиданности у Еси перехватило дыхание. — Но папа говорил, что настоящие мужчины должны переносить боль, ну, как это?.. Ну… Стойко, вот. Вот я и переношу. Он говорил, что они ее не замечают.         Она шумно вдохнула, осознавая, что уже видела эти огромные карие глаза и темную вьющуюся челку – глаза и челку мальчика с заднего сиденья бензиново-синей «Шкоды». Ведь по одной только новенькой яркой футболке и стильной бейсболке могла догадаться, чей именно парень перед ней стоит! Но не догадалась. Заявление про «нормальную» тут же обрело очевидный смысл.            — Локти тоже? — стараясь не выдать охватившего ее смятения, сдержанно поинтересовалась Еся. Здесь всё просто, как пять копеек: падая с велосипеда, лишь коленками не отделаешься. В комплект положены содранные локти или ладошки. А иногда и…         Его уже почти не видно!         Ян не ответил – вновь принялся за изучение рассыпанной под ногами щебенки.         — Слушай, ну… — теряясь, протянула Еся. Все ее существо требовало немедленно оказать ему помощь. Однако в то же время она по-прежнему боялась спугнуть ребенка одним лишним движением. — Так нельзя, все воспалится и будет гораздо хуже. Нужно обработать.         — Я не умею… — опустив подбородок еще ниже, пробормотал Ян. Вот тут-то голосок и задрожал. Кажется, расстраивали его не столько коленки, сколько собственная беспомощность или непонимание, что теперь делать.          Будь ее воля, она бы без лишних церемоний затащила мальчугана на участок, однако проснувшаяся интуиция подсказывала, что давить – плохая идея. Очень, очень плохая.         — Папу попроси, — пытливо изучая маленького мужчину, предложила Еся.          — Папа умер, — бесцветно уведомил Ян. И отступил на шаг назад.          Господи боже! Какой ужас… А?.. А Шкода тебе тогда кто?.. А мама?..         — А…          — А Кир очень занят, — не дав Есе озвучить уже готовый слететь с губ вопрос, сообщил мальчик. — Он это... Его нельзя отвлекать.         Кирилл, значит?..         Еся смотрела на своего нового знакомого и пыталась успокоить вихрь мыслей, что ворвался в голову вместе с оглушающими новостями. О маме Ян по каким-то причинам не вспомнил, отца у него больше нет, он приехал с неким Кириллом и живет тут с ним. Видимо, всё-таки родственник, потому что они, как ни крути, внешне довольно похожи. Одни вопросы.          Собравшись с духом, Еся справилась с неподатливой щеколдой просевшей калитки и распахнула ее настежь.         — Так дело не пойдет, Ян. Заходи. Если боишься заходить, то подожди меня здесь. Сейчас мы с тобой всё промоем.         Помявшись, бросив косой взгляд на пустую улицу, а затем на ее участок, маленький, но ужасно храбрый мужчина подхватил велосипед, подкатив, прислонил его к забору и нерешительно ступил на частную территорию.          Перекись. Вода. Чистое полотенце...       — Подожди на ступеньках, я сейчас, — бросила через плечо Еся. Мозг строил теории, а душа, реагируя на них, продолжала отзываться щемящей болью.         Уже спустя пару минут она раскладывала аптечку, а Ян, притаившись, напряженно наблюдал за ее манипуляциями. Никаких тебе опасливых вопросов, верещаний или подкатывающих слез: мальчишка демонстрировал удивительную стойкость. И поразительную, нехарактерную для детей такого возраста серьезность. Даже взрослость.          — А вы можете научить меня стоять на руках? — выпалил он вдруг.          Ах, вон что тебя привлекло, оказывается         — Попробую, — улыбнулась Еся мягко. — Но сначала обработаем ранки. Давай ты будешь обращаться ко мне на «ты»? — предложила она и, дождавшись слабого кивка, продолжила: — Сколько тебе лет?         — Семь, — отозвался Ян. Застыв в одной позе, он неотрывно следил за ее нехитрыми манипуляциями. — Будет. Я уже большой.         Ну да… Посмотришь на тебя и впрямь поверишь         — А живешь ты где? — пропитывая полотенце ледяной колодезной водой и осторожно накрывая им грязную коленку, продолжила допрос Еся. Ну, во-первых, ей нужно было отвлечь паренька болтовней. Во-вторых, и правда интересно – где?         Ян и не пикнул, хотя на лице проступила неподдельная мука.         — На последней линии.          — Ага. Линия длинная… И домов на ней очень много…         — Там рядом железная бочка, — чуть охотнее уточнил Ян. — А на крыше у нас крюгер. Кир сказал, что это… Ну... Что он показывает направление ветра…         Рука с полотенцем на мгновение замерла над второй коленкой. Казалось, сердце вот-вот вырвется прямиком через горло. Значит, Дом с Аистом. Вот кто вдохнул в него жизнь… Шкода и мальчик без отца. Дом пустовал десять лет. Может, конечно, Кирилл этот – родственник Галины Петровны, только… Еся его здесь ни разу не видела. Дальний родственник?         — Флюгер, — улыбнувшись, поправила она. — А бабушки, дедушки у тебя есть?         Задавать Яну вопрос о матери не поворачивался язык: интуитивно чувствовала – не надо. Теперь ответ казался чуть ли не очевидным, оставалось лишь уточнить про этого Кирилла.         — Бабуля. Но она живет очень далеко. В этом, как его?... В Булаке, — запнулся Ян. — Так что почти нет. Кир обещал, что мы поедем к ней в гости.          С каждой репликой мальчика в своих подозрениях Еся лишь убеждалась. И, невольно сравнивая их с Яном судьбы, проводила пунктирные параллели.         — У меня тоже почти никого, — призналась она, покончив с промыванием ссадин и раскручивая теперь пузырек с перекисью. — Только… — Молчи — В общем, почти никого. А Кир… Кто это?          Не то что ее интересовала биография Шкоды с рождения по день сегодняшний, однако же впереди Яна ждало самое неприятное: ощущение адского жжения. И Еся пыталась отвлечь мальчика всеми правдами и неправдами. А заодно и укрепиться в собственных удручающих выводах.         — Это мой дядя. Я теперь у него живу.          — Папин брат?.. — поочередно выплескивая перекись на обе коленки, уточнила она. — Родной?         Мордашку Яна перекосило. Толчками выталкивая из себя воздух, парень зашипел, жалобно заскулил, и Еся, спохватившись, принялась старательно обдувать ранки. А подняв голову, чтобы попробовать определить по лицу масштаб бедствия, обнаружила, что на нее смотрят во все распахнутые мокрые глаза. Удивленно-удивленно, так, словно прямо сейчас происходит что-то невероятное, похлеще хождения на руках… Загипнотизированно. А потом недоуменный взгляд просветился искорками, и сердце сжалось до микроскопического размера песчинки.         — Полегче?         — Да… — робко прошептал Ян. — С-спасибо...       — Ты молодчина! — отставив бутылек с перекисью и мысленно отмечая, что нужно не забыть про локти и ладошки, искренне похвалила его Еся. — Очень храбрый! Ну так и что? Про дядю-то расскажешь?         — Дядя Кир… Ой, то есть Кир хороший. Папа так говорил. Только всегда очень занят. Все время с кем-то ругается или командует, — Ян на пару мгновений завис. — Один раз я спросил у папы, и папа сказал, что это потому, что дядя Кир женат на работе. Только… Только я всё равно не понял, как это.          Один, что ли?         Отругала себя за неуместное любопытство к чужой личной жизни. Со своей бы разобраться. Вроде как ее у Еси больше нет, а вроде как по-прежнему ощущает себя использованной, все еще Ему не простила и потому по-настоящему не отпустила.         — Так говорят про людей, которые посвятили жизнь своему делу, — подсказала Еся, продолжая осторожно дуть на покрытую пенкой кожу. — Ну, наверняка ты здесь скучать не будешь – подружишься с кем-нибудь.          Если найдешь… — с сожалением констатировала память.         — Ну… — паренек отвел глаза. — Вообще-то, иногда немного скучно. Хотя вчера, и позавчера, и позапозавчера Кир учил меня кататься на велике. И играть в Дурака. Только я путаю карты... И эти... Как их?... Мас... Ну, которые сердечки и ромбики, — Масти — А еще мы смотрели в этот, как его?.. В телескоп.          Внезапно возникший привкус горечи захотелось срочно чем-нибудь запить. Яну жутко не повезло. Но повезло. Видимо, им все-таки плотно занимались, помогая осваиваться в большом непонятном мире –­ вон какой смышленый для своих лет. От него не отмахивались, как от назойливой мухи. Семью не выбирают, однажды она выкурит и эту боль, как благовониями выкуривает из души тревогу и неуверенность. Вылечится, сотрет из памяти, как маслом стирает с кожи рубец, лишь блеклый след останется... Однажды пройдет – и след, и терпкая горечь, и все на свете – и лучи солнца пробьют свинцовые тучи.         За укол легкой зависти к мальчугану, на долю которого к семи годам успели выпасть такие страшные испытания, стало невозможно стыдно.          — Если будет скучно, приходи в гости, — мягко предложила Еся. Взгляд метнулся в сторону качелей. Точнее, в сторону пустоты меж вкопанных в землю внушительных столбов, что поверху соединялись перекладиной с врезанными в нее массивными крюками. Когда-то за эти крюки бабушка подвешивала стульчик, собранный из основания и деревянных брусьев, что принимали форму сиденья благодаря пеньковой веревке, проходящей сквозь проделанные в них отверстия. Папа с дедом делали.       Где-то в сарае, вроде, лежат...         — Правда? — Ян вскинул голову и с надеждой, будто до конца так и не веря, уставился на Есю. — Можно?         — Нужно.         Раздавшийся звонок отвлек от копания в памяти, и Еся растерянно воззрилась на Яна. А он, засуетившись, расстегнул карман бермуд и выудил на свет божий телефон, экран которого пересекала внушительная трещина.         — Алё? — вкрадчиво произнес новый знакомый, не поднося трубку к уху. Вид у него вновь стал несколько напряженным, что уж.         — Ян, ты где?! — донеслось из динамика. Голос собеседника звучал откровенно обеспокоенно, а Еся облегченно выдохнула в понимании, что дяде его, каким бы занятым человеком он ни был, точно не все равно, где носит его племянника. Мальчик вон одетый, обутый, головка от солнца защищена... И на велосипеде научил… При мысли о велосипеде по телу прокатилась волна дрожи.         — Я… Я у друга, — метнув в Есю вопрошающий взгляд, поспешно доложил Ян.          Не удержавшись, Еся улыбнулась, а в груди мгновенно расцвело. Давненько она другом не бывала. А еще подкупила доверчивость и та присущая лишь детям непосредственность, с которой ее так стремительно наградили столь почетной и ответственной ролью.         — У какого еще друга? — настороженно отозвались на том конце. — Далеко?         — Э-э-э... Это тут, близко. У Сени.         Ян явно не торопился вскрывать перед дядей карты. На самом деле Дом с Аистом находился на приличной дистанции от ее участка. Аист стоял на задворках СНТ, на четвертой, Солнечной, у леса, а ее участок располагался ровно по центру второй улицы. Для маленького ребенка расстояние довольно большое, даже удивительно, что такой шпингалет решился так далеко заехать.          — Понятно. Рад, что ты уже нашел друзей, — хмыкнул Шкода, и Еся расслабилась, уловив смену тона с настороженного на удовлетворенный. — Дуй-ка домой. Пора обедать.           — А что сегодня на обед? — нахмурился Ян. И в ту же секунду где-то из недр его желудка раздался характерный звук, сообщающий окружающим, что растущий организм не прочь бы подкрепиться.         — А ты как думаешь? — ехидно откликнулась трубка, а затем выжидающе замолчала. Еся не сводила с ребенка глаз.          — А можно сегодня без обеда? — жалобно протянул Ян. — Я не хочу есть.         Вот это вранье. Мастерское. Если бы Еся своими ушами не слышала громкое урчание в чьем-то маленьком животе, сама поверила бы. Интересно, а дядя-то слышал?         — Следующая остановка – ужин. В семь, — гробовым голосом предупредил Шкода. Судя по вмиг изменившимся интонациям, ответ его не устроил. — Не явишься через десять минут, обнаружишь на холодильнике железный замок. Мне даже не лень будет его прикрутить. И никаких печенек!         — Ага. Пока, дядь… Ой, то есть Кир.         — Эй!         Поздно. Ян поспешно тыкнул пальцем в иконку сброса вызова и с удрученным видом вернул простенький смартфон в карман шорт.           — Опять макароны, — тоскливо поведал он ромашковому кусту. — Ненавижу их.       Громкое слово...         Папа ведь тоже готовил что попроще и побыстрее. Но Еся не капризничала, интуитивно понимая, что он выбивается из сил, взяв на себя роль и кормильца семьи, и единственного родителя, и домохозяйки одновременно. Так продолжалось, пока она сама не выучилась кашеварить. Вот тогда-то в их рационе и появились и супы, и жареная картошка, и манка на завтрак, и даже запеченная курица: папа приносил продукты, а Еся вертелась у плиты.         В общем, осудить «очень занятого дядю» за извечные макароны у нее не получилось.          — Тебя не будут ругать за разбитый телефон? — вновь беря в руки флакончик с перекисью, осторожно полюбопытствовала Еся.         — Не-а, — уверенно замотал головой Ян. — Это специальное стекло. Кир купил таких целое ведро специально для меня. Я сам видел! И он добрый. Папа так говорил.          Ну ничего себе у тебя дядя... За сто рублей, небось, прикупил? В базарный день?         Отчего-то представилось лицо Кирилла в момент, когда он объявляет Яну об удачном улове. Почему-то одухотворенное-одухотворенное, а в голосе непременно хитринка.       — Куриного супа хочешь?         — Да!    

***

        «Диагноз: Варикоцеле».          В переводе на простой человеческий, возможное бесплодие.         Голова гоняла и гоняла по кругу одно и то же, а ноги носили из угла в угол – от широкого кожаного кресла, которое она так любила, к сабвуферам. И назад. От заваленного коммутаторами стола до дивана. Не контролируя вектор движения, налетела на пюпитр и снесла его к чертям. Задела барабанную установку и обрушила стойку с гитарой. К счастью, с собственной гитарой, не с Его. Свой инструмент Он вечно таскал с собой, репетируя партии не столько здесь, сколько дома.         Аня ощущала себя так, словно в районе груди намертво схлопнулись стальные зубья капкана, в который она умудрилась угодить. Так, будто внутреннее кровотечение уже бесполезно пытаться остановить. Вчерашний разговор с Костей кончился ничем. То есть совсем ничем: муж ушел в непробиваемую оборону. И теперь она нервно поглядывала на часы и никак не могла решиться набрать ему, чтобы вновь попробовать обсудить сложившуюся ситуацию. Ну, что она рассчитывает услышать в ответ сегодня? Он скажет ровно то же, что говорил вчера.          Чем дольше длился их с Костей брак, тем чаще она приходила к удручающей мысли, что совершила ошибку. Пытаясь спастись от разрушающих чувств к одному, торопясь помочь другому, толком к этому другому не пригляделась – вылетела замуж пробкой из-под шампанского, несказанно удивив своей скоропалительностью не только друзей и родителей, но и себя саму. И ведь первые годы всё у них было очень даже неплохо. Всё её устраивало до тех пор, пока она собственными глазами не узрела, от чего и кого, сдавшись в выжавшей все соки бесплодной борьбе, отказалась. Пока, став вынужденным свидетелем поразительных изменений в том, первом, невольно не начала их сравнивать.           Насильно мил не будешь – горькую микстуру правды пришлось проглотить уже давненько. Но оказалось… Оказалось, это невыносимо. Костя говорил, что любит, а Егор любил. Только не её. Любил, как папа всю жизнь любил и любит маму. А Аня, глядя на сладкую парочку, уже не могла отделаться от крепнущего подозрения, что в ее собственных отношениях что-то не так. Потому как она вкладывалась и вкладывается в них в одно лицо. Это ей всегда было больше всех нужно, это она их обоих тянула, она вновь и вновь сглаживала острые углы и закрывала глаза на шероховатости, как попка-дурак повторяя мантру о компромиссах. Она говорила себе: «Зато добрый. Ласковый. Плюшевый. Не то что… Этот». Показалось, что ослабшую связь скрепит общий ребенок, но Костя прыти не проявил, приведя тысячу аргументов против «спешки». Ну, хоть на предварительное обследование согласился – после длительных уговоров на всякий случай его пройти. И вот теперь… Выяснилось, что детей у них может не быть: дисфункция крепкого мужского организма.         Удивительно, но, кажется, муж даже обрадовался. Впрочем, что в этом удивительного? Ему не придется отказываться от привычного образа жизни и обременять себя ответственностью, которой он так старательно избегает.           Еще минут сорок, и здесь соберутся пять мужиков, и ей придется держать себя в руках, не позволяя страху, шипящей боли и разъедающим душу сомнениям прорваться наружу и испортить здоровую рабочую атмосферу. Как обычно тут всё, как – всегда.         В тысячный раз повторила себе, что нужно быть сильной. И смотреть в будущее с оптимизмом. Хлипкий карточный домик, выстроенный из розовых грез и наивной веры, вновь разрушился и теперь медленно тлеет на углях разочарования. Но как бы ни содрогалась земля, необходимо устоять на ногах и двигаться вперед. Ей вновь придется стать лягушкой, упорно барахтающейся в молоке. Иначе... Иначе можно ненароком обнаружить отсутствие себя в жизни и жизни – в себе.         А время – оно слишком скоротечно, чтобы позволить себе его не замечать.         Пальцы нащупали в кармане худи телефон и торопливо отстучали в мессенджер:   18:05 Кому: Кирюша: да или нет?   18:06 От кого: Кирюша: Да.         Была не была. Вызов пошел. Костя снял трубку уже через несколько секунд, надо же...         — Привет, солнышко. Хорошо, что набрала, я как раз сам собирался.         Правда?..         Ласковый голос на том конце успел породить хрупкую надежду на то, что за день он еще раз все взвесил и все-таки пересмотрел свою позицию. И что звонить собирался, чтобы ей об этом сообщить. У Кости для нее имелся целый каталог милых прозвищ, и «солнышко» обычно звучало, когда он чувствовал собственную вину.         — Раз так, тогда ты первый, — преувеличенно бодро отозвалась Аня.          — Слушай, ты ведь все равно на базе проторчишь допоздна, — выдал он тоном, не предполагающим сомнений. — Тут Серый зовет в бар на футбол. Собственно, я уже в пути, предупредить хотел.          Сердце упало. Нет, рассчитывать на то, что он ни с того ни с сего передумает, было в высшей степени глупо. На что вообще она надеялась? И настанет ли однажды момент, когда она потеряет веру в людей?         — М-м-м, хорошо, — неопределенно промычала Аня. Связки вдруг подвели, выдав сипение. Нет, не связки ее подводили. Самообладание. — Приятного вечера.         — Спасибо! — с воодушевлением поблагодарил муж. — А ты чего хотела?         Где-то на фоне затикал включенный поворотник. Это значит, Костя взял машину. Это значит, бросит ее там, у бара, потому что какой футбол без пива? Это значит, завтра ей придется своего «жука» неизвестно откуда забирать, потому что у него рабочий день, а у нее выходной. Потому что: «Тебе ведь не сложно, солнышко?».         Нет, солнышку не сложно. Солнышко заебалось!         — Хотела попросить тебя еще раз подумать о возможности операции, — набрав в грудь воздуха, выпалила Аня. — Мне это очень важно, Кость. Понимаешь? Потом ситуация усугубится и станет поздно.         Муж на том конце провода натужно хохотнул.         — Ань, я ведь вчера тебе сказал. Самое дорогое я в руки хирурга не отдам.         Жаль, что самое дорогое для тебя – не я. Любишь только на словах… Удобно         — Малыш, ну не будет у нас детей, ну и что? — прерывая повисшее тяжелое молчание, примирительно заворковал он. — Вы же на пике, куда тебе? Неужели ты готова отречься от любимого дела ради того, чтобы чью-то попу по двадцать раз на дню мыть? Это же абсолютно не твое!         О, новые аргументы… Тебе-то откуда знать?         Звучало обидно просто до чертиков! Выходит, мать своих детей Костя в ней не видел, хотя должен бы, ведь инстинкт размножения – он природный, он задуман, разве он не обязан включиться? Не в нем... Не с ней. А еще выходит, муж все решил за нее. И стелет-то как гладко, соловьем поет. Вот это, когда ему выгодно, он умеет действительно хорошо!          Тошнит.         — Может, и готова! И потом, другие же как-то справляются!  — чувствуя, как грудную клетку вспарывает соленая горечь, выпалила Аня. — Пишут музыку, возобновляют выступления, примеров хватает. Ребенок не обязывает ставить на карьере крест. И вообще, почему ты переводишь стрелки на меня? Просто скажи! Скажи, что детей у нас не будет никогда! Потому что ты не хочешь!         Теперь неуютное молчание повисло на том конце. Оно длилось и длилось, и Аня печенкой чуяла, что Костя решал, признаваться ли или пытаться успокоить, солгав ради сохранения иллюзии благополучия.        Пусть уж лучше нелицеприятная правда...         — Если честно, я не планировал, — наконец признал он. — И был уверен, что ты не из тех, кому это нужно. Наверное, нам еще на берегу стоило это обсудить... Просто ты... Ты же ведь и не заикалась раньше даже... А-а-ань...         Ясно.         — Ясно. Хорошего вечера.         — Ань!         — Мне пора, — поспешно бросила она в динамик. Так не вовремя подступившие слезы забили горло вяжущим комом, и голос обещал уже в следующую же секунду выдать ее состояние с потрохами. — Пока.          Мгновение – и палец ткнул по иконке отбоя, а телефон полетел в кресло, не долетел, приземлился на пол в полуметре от пункта назначения и тут же завибрировал входящим. Судорожно вдохнув, Аня уперлась ладонями в столешницу, стиснула челюсти и крепко зажмурилась.          Пусть теперь названивает, пока терпение не иссякнет. Она сказала, что ей пора!          — Привет. М-м-м… Всё окей?         Содрогнувшись всем телом, распахнула глаза. Ну ни минуты же покоя! Ее внутренние часы сообщали, что до времени сбора еще порядка получаса, ну, чуть поменьше. Так какого ж тогда?! Не хватало только, чтобы Он это видел.         — Привет. Да, всё в ажуре, — вымучив из себя кривую-косую улыбку, откликнулась Аня. — Как дела? Как жизнь семейная?          — Не заметил разницы, — отправляя на диван гитару, пожал плечами Егор. — Отлично.         Существует ли гарантированно работающий метод, с помощью которого можно вытащить из Чернова подробности личного свойства? Нет, не слышали о таком. Аня скосила глаза на широкое кольцо из белого металла. Ну не могла она заставить себя на это не смотреть! Она не могла оторвать от него взгляд еще несколько недель назад, когда вся группа собралась в уютном ресторанчике, чтобы отпраздновать немыслимое событие – бесшумную женитьбу человека, всю свою сознательную жизнь вот на этих самых перехваченных кольцами пальцах объясняющего миру, что обязательствами не повяжет себя никогда. То есть вообще никогда. Во-об-ще. Добрая треть фанатской базы впала в шок. Какой жуткий вой поднялся в многочисленных аккаунтах «Мамихлапинатапая» в соцсетях – словами не передать. До сих пор нет-нет, а кто-нибудь да пригорюнится.         И она их понимает, черт возьми! Сама еле пережила февральский тур и начало весны. Хороший месяц ребята выбрали – апрель. Месяц пробуждения, начала новой жизни. А они с Костей над приметами посмеялись и расписались в мае. Приметы обиделись и решили сбыться.         Лаконичное кольцо на Его безымянном просто в глаза кидалось, затмевая массивные и причудливые на остальных. У Ульяны отличный вкус. Её обручальное Аня видела тоже – на тех же «семейных» посиделках. Тонкое, из белого золота, оно прекрасно гармонировало с умопомрачительным помолвочным, ненавязчиво его дополняя.        Нужно ведь что-то сказать...            — Журналюги не достают?         Их обоих – что саму Аню, что Егора – раздражали сотрудники желтой хроники, и они старательно избегали контактов с представителями этой древнейшей профессии, однако последний все равно время от времени умудрялся куда-нибудь вляпаться, что-нибудь учудить и попасть под их прицел. Вспомнилось, как одна явилась прямо сюда, на базу. Вынюхала адрес и прибежала. Аня тогда насилу ее выпроводила. Да выбесила потому что, вот и всё! И пришлось выключить в себе «милую девочку» и включить «ядовитую гадину». «Имейте уважение к частной жизни! Без комментариев!» — рявкнула она оторопевшей крашеной сучке прямо в лицо. И ведь не соврала в собственных эмоциях. Без комментариев.         — Я не открываю, — хмыкнул Егор. — Пусть пишут, что хотят. Пофиг.         Она охотно верит. Чернова никогда не заботило, как он выглядит в глазах объекта собственного раздражения, когда кратко наметывает вышеупомянутому объекту маршрут до известного адреса.          Метнув взгляд на заходящийся вибрацией смартфон, Егор озадаченно уставился на нее. «Чего трубу не берешь?», мол. Аня покачала головой, молча сообщая, что не стоит обращать внимание.         — А Уля как реагирует? — осторожно полюбопытствовала она.         — Уля умная девочка, все понимает и... — вот тут-то он и нахмурился, — терпит, в общем. Я ей обещал, что долго это не продлится. А вообще… Вообще порой хочется плюнуть на всё, купить домик в ебенях и свалить туда на ПМЖ. Чувствуешь себя новорожденным пандёнышем в зоопарке.         Мысль свою Егор закончил уже сквозь зубы. А Аня замерла посреди комнаты, силясь поверить, что только что услышала от него больше пяти слов за раз. Несмотря на настроение, которое приобрела их беседа, от Егора исходил благодушный вайб. С тех пор, как Ульяна вернулась в его жизнь, он изменился. Только слепой этого не заметит, но тогда... Тогда безошибочно определит на слух.         — Не обязательно покупать, — нерешительно начала Аня. — Мой друг снял. На лето.          — Кстати, что у нас летом, Ань? Каникулы какие-то планируются?         Раньше ТЫ всё это в голове держал!         Да, раньше. Когда, кроме музыки и группы, ничего и никого в его жизни не было.       — Ну, пока на концерты пустой июль, — глухо отозвалась Аня. — В июне и августе там фесты. А что?         — Да-а-а… — Егор растерянно обвел взглядом пространство, — хочу Ульку увезти куда-нибудь. А то зеленая уже вся ходит. Со своей работой, учебой и вот этим вот всем. Хоть в Петропавловск к бабушке её. А лучше на остров необитаемый. Идеально. В августе переезд, уже не до поездок будет.         Его тонкие губы тронула легкая ухмылка, а ее истерзанное сердце – лезвие ножа. Он вполне счастлив. Более чем «вполне» – он счастлив бессовестно. Уля вернулась и перевернула его мир с ног на голову. По крайней мере, так в редком порыве откровения он однажды сам и сказал. И радоваться бы, нормальным человеком бы быть. Принять уже, наконец, что не смогла стать для него такой Улей. Что заставить другое сердце себя любить – невозможно. Смириться, отойти в тень и действительно отпустить. На деле оказалось, что отпустить очень сложно, особенно когда в собственной, казалось бы, налаженной жизни всё начинает с грохотом сыпаться, когда глаза видят перед собой пример счастливой любви – и чей пример! – а память мучает картинками девятилетней давности.          Девять лет. Вечность, пролетевшая за минуту. Оба они за это время изменились, что-то поняли. Претерпели качественную трансформацию их отношения. А что-то осталось прежним.       Чувство горевания по несбывшемуся.       Чувство утраты человека.          А еще…         Ведь невозможно вновь не сравнивать! Костя ни разу сам не пытался куда-нибудь ее вывезти, все приходилось придумывать самой. Аргументы у него всегда одни и те же, наизусть она их уже знает. «Ну, Анют, с вашим графиком выступлений что-то наперед вообще же не запланируешь!». А вот запланируешь! Вот же! А убедить мужа, что пора влезть в ипотеку и разменять квартиру на загородный дом, так вообще оказалось нереально. Время показало, что Костя не любит вызовы судьбы, предпочитая довольствоваться тем, что уже имеет. Всю свою жизнь приходится двигать самостоятельно. А зачем тогда замуж выходить, если не для того, чтобы чувствовать себя, как за стеной неприступной крепости? Уля вот наверняка...         Костя смотрит в настоящее, а Егор умеет заглянуть в будущее. Косте кажется, что ей достаточно слышать «люблю тебя», а Егор ни разу на ее памяти не произнес «люблю», но каждое его действие сообщает окружающим именно об этом. В ее семье игра ведется в одни ворота, она избаловала мужа вниманием и заботой, и он принимает это как данное – ему и в голову не приходит, что иногда неплохо было бы отдать что-то в ответ. В Его семье забота – процесс, судя по всему, постоянный и обоюдный, иначе не ходил бы такой довольный, сытый и спокойный, как Будда. Не светился бы так, словно познал суть вещей.         Одного Аня, как ни пыталась, так и не смогла понять: чем именно Ульяна Его покорила? Что в ней такого уж особенного? Неужели семи лет детской дружбы оказалось достаточно, чтобы впоследствии за несколько месяцев голыми руками схапать такого, как Чернов? К такому, как Чернов, не подъедешь ни на хромой козе, ни на Троянском коне, ни бесшумной поступью не подкрадешься, ни нахрапом не возьмешь. А Ульяне удалось кольцо Ему на палец надеть. Интуиция нашептывала, что та дружба была не так проста, как оба они – что Уля, что Егор – рассказывали.          — Типа, запоздалый медовый месяц? — спохватившись, уточнила Аня. Тягостные размышления погрузили пространство в тишину, которая уже неизвестно сколько длилась. Впрочем, Егора тишина не смущала: он ее ценил.         — Ну… Наверное, типа того, да. Хотя с ней и так… Блядь! — матюгнулся он вдруг и засмеялся. — Анька! Эти ваши человеческие отношения сделали из сухаря мякиш. — Точно... — Хрень какая-то. Но пока меня всё устраивает.         А еще благодаря Ульяне она наконец услышала, как звучит Его смех. Нет, ей с его Женщиной не тягаться.          — Это же хорошо, — пряча глаза, тихо откликнулась Аня. — Ты вон хоть смеяться стал. Я когда-то была уверена, что ты и не умеешь. Раньше ведь об тебя все зубы можно было переломать.          Вновь хмыкнув, Егор принялся изымать из гитарного чехла расчерченные листы. Судя по их количеству, снова принес группе материал к размышлению. За последние пару лет у них благодаря ему этого материала собралось на несколько альбомов, а он все никак не успокоится. Что любовь с людьми делает, а? Сейчас опять всех раком нагнет, как обычно, потому что эту сумасшедшую энергию ему надо куда-то девать. И, главное, провернет свой фокус с такой ловкостью и изяществом, что никто ничего не поймет, наоборот – все будут кипятком от счастья ссаться. Вернуть Егора в группу, а затем в ней удержать – лучшее решение за всю ее карьеру музыканта. И худшее одновременно, ибо, добившись своего, она расписалась на согласии добровольно взойти на эшафот. Он на ее чувствах однажды бачату уже сплясал, и сейчас пляшет. Извиняет Чернова единственное обстоятельство: о них он и не догадывается. Уверен, что мхом всё давным-давно поросло.          — Значит, переезд? — пользуясь его настроем, вбросила очередной вопрос Аня. — Большая квартира?         Ща точно нахер пошлет…          — Трешка. Гостиная, спальня и… — на секунду Егор замолк, а в следующее мгновение лицо озарила ребяческая, немножко глупая улыбка, — кажется, детская, — закончил он растерянно. И поднял на неё чуть пьяный взгляд, в котором светились отблески неверия в происходящее в собственной жизни.         Детская?.. Вы... что?... Вы?..         У Ани складывалось четкое ощущение, что её пилят без ножа. Её и пилили без ножа. А ведь когда-то она пылко уверяла Ульяну в своей вере в их пару. Лишь бы убедить ту не опускать руки и бороться. Сраженная энергией, что вдруг захлестала из Егора, как из прорвавшегося гейзера, просила его беречь свое счастье. В тот момент она верила в сказанное всей душой! В тот момент ей казалось, она всё приняла. Казалось, пусть он лучше будет с кем-то, но живой и при группе, чем один, мертвый и немой. Она уверяла себя, что не станет собакой на сене. Твердила: «Отпусти его. Отпусти!» И искала, и находила всяческие подтверждения тому, что в ее собственной личной жизни все прекрасно, что рядом с ней тот самый. О, какую бурную деятельность она тогда развела, учуяв возможность вырвать Егора из прочных тисков одиночества и показать ему, что такое дышать по-настоящему. Почуяв, что сможет убедить его не бросать группу. Да она тогда сделала эту задачу своей Целью Номер Раз! Ей же тогда и впрямь ничего больше было не нужно. И средства достижения этой первоочередной Цели не имели ровным счетом никакого значения!         За что боролись, на то и…          Все возведенные ею баррикады обрушились, подняв клубы забившей носоглотку пыли, когда пред ней предстал другой человек. Когда она собственными глазами узрела на Улином пальце помолвочное кольцо с сапфиром сумасшедшего цвета, что оттенял глаза его уже невесты. И впала в получасовую истерику в пустой пыльной подсобке самого крутого клуба Казани. Тогда мутные, эфемерные допущения обернулись явью. А группа вышла к зрителям с задержкой в пятьдесят минут. И, между прочим, не только из-за нее!         Как это работает? Куда испарилась искренняя радость за его воскрешение? Где теперь ликование от победы в том бою за чужую жизнь? Она – ужасный человек. Ужасный. Конченая! Ей не в группе общей петь, а голову лечить! Подальше от Него!         А Кир прав. Кир прав всегда. Даже когда не прав.         — Вы хотите, да? Детей? — наскребая в себе храбрости на последний вопрос, поинтересовалась Аня. Что ответ отправит ее в глубокую кому, она знала наперед.         — Угу.         Ну всё. Довольно. Это выше её сил! Схватив со стола бутылку газировки, Аня попыталась пробить стянутое спазмом горло, но вода не помогла смыть застрявшую меж связок соль. Ей бы сейчас джина бутыль. Нос зашмыгал, глаза защипало, и она осознала, что ей срочно необходим воздух, которого перестало хватать легким. Воздух и сигареты!         — Я на перекур! — бросила уже откуда-то из недр коридора, в который вылетела пулей. Тяжелая входная дверь не желала поддаваться, но спустя несколько секунд отчаянной борьбы все же поддалась. Руки ходили ходуном, и все попытки прикурить на их открытой ветрам площадке терпели фиаско.         В поле зрения возникла широкая кисть и длинные пальцы, широкая лента белого золота на бронзе, прямо под носом щелкнула газовая зажигалка – ей тоже такую надо! – и над ухом раздался голос. Всё тот же. Низкий обволакивающий голос, которому она противостоит девять лет.           — В чем дело, Ань? Давай не заливай мне про ажур, в этот раз я не поверю.          По традиции сделав шаг назад, Егор прикурил сам и хмуро воззрился на неё в терпеливом ожидании пояснений. Он всегда выдерживал дистанцию. Расстояния между ними практически не существовало на самой заре жизни «Мамихлапинатапая», но длился тот ослепительно счастливый период совсем недолго, жалкие недели. А затем он провел жирную красную черту, которую никогда больше не переступал сам и не позволял пересечь ей. Впрочем, если от нее он держался на расстоянии в полметра, то от остальных – полноценного метра, а в запущенных случаях и полутора. И на том спасибо.         Под этим цепким, испытующим, будто прямо в душу проникающим взглядом Аню всё же прорвало. Глаза обожгло хлынувшей водой, а грудь затряслась в судорогах. Чем сильнее ее колотило, тем более растерянным выглядел Егор. Еще бы – за минувшие годы она успела закатить ему бессчетное количество истерик, вот только все её срывы касались исключительно рабочих моментов и тональность имели совершенно другую. Другое настроение и подтекст. Потому что после разрыва они договорились во имя сохранения коллектива личное оставлять при себе. Она и оставляла, вытряхивая потом на чужие головы. Бедный Кир, Танька, Шмель… Бедные мама, папа... Бедные все.          Собственный выплеск всё же придется как-то объяснять, а то ведь он с концами в ебанашки ее запишет. «В чем дело?» – спрашивает?! Всё, что она может – сказать ему половину правды. На большее нет у нее ни права, ни смелости.          — Я тоже хочу. Тоже хочу детей, — всхлипнула Аня. Вот не хватало сейчас только «первой оптимистке» сопли-слюни по щекам размазывать. — Но мне они, Чернов, не светят.         — Почему? — искренне удивился Егор. — Ну сделаем мы перерыв на год – второй, выпрем тебя в декрет. Не вижу проблемы.         Вы с ним совсем разные…         Может, поэтому её выбор пал на Костю? Чтобы вообще никаких ассоциаций и воспоминаний при взгляде на человека?.. Костя и Егор – они как тихая гавань и штормящий океан. Как привычные взору родные просторы и марсианская Исландия. Как ласковый дождь и сжирающее пламя. Как пусть зыбкая, но земля и недосягаемое небо.         Всё оказалось бесполезным.         — Не в этом дело! У нас… У нас с Костей обнаружились сложности, но он боится лечения, там нужна операция! У него… У него…         — Избавь от подробностей, — мрачно изрёк Егор. — Ну… Есть же процедуры там всякие. В конце концов, — на мгновение замолкнув, её мёртвая-живая любовь отвела взгляд, — есть детские дома. Там кто-то очень ждет… маму.         Выть! Есть процедуры, да! Всё упирается в желание. Которого у её мужа нет! А детские дома… Это риск, это борьба, это тяжело. Как полюбить чужого ребенка, словно собственного?          Истерика накрывала, погребала под снесшей с ног лавиной боли. Ее бедный бывший абсолютно точно уже не знал, куда себя деть. Потому что сама она сто пудов бы не знала, как себя вести, окажись на его месте. Выдай ей сейчас нечто подобное, ну… Кирюша, например. Ну нет, Кирюша бы не стал опускаться до демонстрации уязвимых мест в своей тонкой душевной организации: вместо этого с хладнокровной расчетливостью он бы проконопатил ей весь мозг. Тут он гуру.       Вышвырнув окурок и сползя по кирпичной стенке, Аня спрятала лицо в коленках. А где-то над головой разнеслось недовольное цоканье: Егор терпеть не мог эту ее привычку не доносить бычки до урны.         — Ань, — прозвучало прямо у лица, а на плечо, легко сжав, легла ладонь, — ну, серьезно. Мужика своего под скальпель лечь ты вряд ли заставишь, хотя ты тот еще гипнотизер, но жизнь оставляет тебе варианты. Успокаивайся давай.         Да он просто не хочет! Не хочет он, понимаешь ты?!         В разгоревшейся агонии до Ани даже не сразу дошло, что дистанцию Егор убрал. Что сидит сейчас прямо напротив нее, а его кисть лежит на ее плече. Такого не бывало с тех пор, как они разошлись, словно в море корабли. Такого не было девять лет. Хлыст осознания пустил благодарное сердце в галоп.         — Детский дом – это… Егор, это надо очень смелой быть. Дети оттуда – они… Они… Я читала… С ними не справиться! А ЭКО – кажется, это не наш вариант.          Лоб обдало потоком тепла. Это Егор, кажется, выпустил из легких все имеющиеся запасы воздуха. А после шумно втянул в себя внушительную порцию свежего. Повисшую знаком вопроса паузу нарушила трель звонка, что, раздавшись откуда-то из недр его кожанки, выключила всхлипы и погрузила в клейкое, тягучее состояние оцепенения.          Поднявшись с корточек, Он попросил минуту.         — Да, Уль. ...Давай чуть-чуть попозже, у нас тут ЧП. …С Анькой. …Да, это она тут. … Икает, угу. …Честно говоря, хреновато. …Коржу скажи, что морда его мохнатая треснет столько жрать.  …Окей, передам. Перезвоню.         Душа встрепенулась, поспешно выдавая желаемое за действительное: Он только что предпочел её Ульяне.         Очередная иллюзия… Иллюзия самой возможности.          Не хотела ничего слушать душа. Мозг твердил: прямо сейчас из-за неё Он отказал Уле в полноценном разговоре.         — Уля просила передать, что, если тебе вдруг захочется с кем-нибудь поговорить, она готова выслушать, — вновь раздалось высоко над макушкой. Возвращаться на корточки Егор не торопился. Наверное, решил, что и того достаточно. — «А то в гости привози её», говорит. Если хочешь, приезжай. Я свалю куда-нибудь, не проблема.          Аня яростно замотала головой. Настали времена, когда вдруг обнаружила, что больше не способна без лишних угрызений совести смотреть Уле в глаза. А времена слепого бега к Цели через топи, овраги и буераки кончились. Она добилась ровно того, чего жаждала добиться, и, глядя на Него, наконец счастливого, преобразившегося, об этом не жалеет. И Улиного мнения о себе не испортит, пусть пелена заблуждений и внушений однажды сползла, явив внутреннему взору омерзительную гноящуюся рану. Но ведь вечно любить безответно все равно невозможно. Никакого ведь ресурса не хватит. Всё обязательно наладится. Однажды.         Она с собой разберется.            — Может, мне развестись, Чернов, а? — в отчаянии пробормотала Аня в коленки.         — Развестись всегда успеется, — усмехнулся Егор с высоты роста. — Только… Это же выйдет, что ты сдалась. Не гони лошадей.         Вот так всегда. Все вокруг убеждены, что Анечка Самойлова не сдается, и Он тоже. Они все ждут от нее борьбы – ждут, что, в очередной раз показав высший класс, она утрет нос брошенным вызовам. А если не хочется? Что делать, если никаких сил, никакого желания бороться не осталось, и всё, чего просит душа – сдаться?         — А с другой стороны, знаешь, как говорят? — отозвалась Аня меланхолично. — Говорят, если лошадь сдохла, не пытайся ее воскресить. Не пытайся заставить ее, дохлую, везти тебя дальше. Слезь.         Это ведь ты. Ты тоже – моя лошадь… Сдохшая         Чужой, недоступный. Пламя, потухшее для неё сто лет назад. Спасибо, что не полностью равнодушный к ее жизни.         — А она сдохла? — в сомнении протянул Егор.         Господи, и всё-таки – как хорошо. Как хорошо просто поговорить с ним не о музыке, а о чем-то еще. Как когда-то. Разрешить себе наконец выплеснуться. Ощутить понимание и поддержку. Не услышать осуждения. Никогда и ни за что он ее не осуждал. Доказывая свою правоту в том или ином рабочем вопросе, злился и орал так, что стекла тряслись и штукатурка с потолка осыпáлась, искры летели. Но не осуждал. Срывая связки, она орала в ответ. И первой орала тоже. Они друг друга стоят.         — Не знаю, — признала Аня тихо. — Но уже хрипит.         Над головой раздался длительный шумный вдох и угуканье, означающее, видимо, что её услышали.         — Вон Игорёк на горизонте замаячил, — негромко уведомил ее Егор. — Так что всё, бери себя в руки. Работы сегодня до жопы.           Подняв голову, Аня устремила взгляд в направлении парковки. Синий «Опель» сдавал задом, пытаясь примоститься рядом с черным «Митцу» Егора. Свою машину Егор ставил ровнехонько на том самом месте, где когда-то оставлял погибшую «Ямаху» – через газон у бордюра. Прошли времена, когда он был свободен как ветер в поле, а японский железный конь его независимость олицетворял. Теперь времена настали совсем иные: у него есть семья, однажды появятся дети, рисковать своей шкурой желание наверняка отпало и… В общем, всё логично.         — Давай после репетиции сходим куда-нибудь выпить, — пробормотала Аня в коленки, не особо, впрочем, надеясь на его согласие. — Хоть пообщаемся по-человечески. Сто лет уже нормально не говорили.         Все равно Костя на футболе… Что мне дома одной делать?..         Подняла наверняка опухшее от бесконтрольного рёва лицо. Несмотря на то, что Егор над ней возвышался, смотреть на нее он все равно умудрялся исподлобья. Майский ветерок игрался с волосами, но сам он теперь словно застыл. Застыл, однако тяжелый взгляд выдавал шевеление шестеренок. Молчал, даря ей призрачную надежду на утвердительный ответ. Заставляя погружаться в такую сладкую иллюзию самой возможности. А проступившее на его лице выражение скепсиса только усугубляло ее жалкое положение. Его безапелляционное «нет» всегда четко читается по темнеющим глазам, по резким теням скул, в тонких линиях губ. Его «нет» ощущается кожей. Температура воздуха уверенно пробивает ноль, когда он мысленно говорит: «Нет».       Но здесь и сейчас «нет» не звучит. Или же она оглохла, ослепла и разучилась чувствовать.         Вновь достал из кармана куртки телефон и отошел на несколько метров. А спустя пару секунд до ушей донеслось: «Уль, слушай, планы поменялись, придется задержаться. Все куда хуже, чем я думал, почти Армагеддон, так что к Новицкой давай без меня. Привет им передавай. А хвостатые пусть на диете вечерок посидят, им полезно».         Что?.. Он что, согласен?         — Вставай, Самойлова, — отправив голосовое, категорично потребовал Егор. — Я уже отсюда вижу нехороший огонек любопытства в глазах Игорька. Затянешь – пожалеешь.         И впрямь – барабанщик, заприметив их в углу двора, передумал заруливать в студию: двигался аккурат на них.         — Значит, идем? — робко уточнила Аня. Всё еще боялась поверить в только что услышанное.         Егор еле заметно кивнул.          — Угу. Кажется, кое-кому пора прочистить мозги. Не все же тебе других из дерьма вытаскивать.         Непроизвольная глупая улыбка, возникнув, приклеилась к лицу намертво. Голова наотрез отказывалась выслушивать доводы сердца, вопящего, что его хозяйка в режиме реального времени загоняет себя в это самое дерьмо по самую макушку. Или это сердце отказывалось слушать голову – не поймешь. Но в ту самую секунду – в секунду, когда она получила его согласие – настроение пробило небесный свод, и море стало по колено. Теперь никакие Игорьки не унюхают ничего криминального, даже если включат свою нюхалку на полную мощность.          — А чё это у вас тут? — обведя взглядом собравшихся, вместо приветствия вопросил Игорь. — Секретики?         — Да вот, спорим, правда ли, что от любопытства кошки дохнут, — недобро прищурился Егор. — Видишь, Аньку до припадка довел. Она, как всегда, со мной не согласна.         — А-а-а… — Игорёк озадаченно почесал в затылке. — И чё? Какие ваши аргументы?  

.

.

.

  21:33 Кому: Кирюша: Пиздец…   21:34 От кого: Кирюша: Что, уже проиграла, Самойлова? Быстро.   21:34: Кому: Кирюша: Не дождешься         Вскинув глаза на своего визави, что сидел над тарелкой с только что поданной вьетнамской лапшой с таким выражением лица, будто его против его воли собираются накормить свежайшим дурианом, Аня подумала о том, что на эту кислую физиономию готова смотреть вечно. На любую из физиономий, которые он согласится предъявить миру. Экзотикой уходящего вечера стала вовсе не подозрительно пахнущая азиатская стряпня, а весь калейдоскоп эмоций, которые она успела считать с лица Егора за время их беседы. Когда-то она имела удовольствие видеть их чаще. Потом случился многолетний провал, он намертво сросся с каменной маской равнодушия. Потом появилась Уля, и он стал отходить, но все-таки по инерции проявлял сдержанность.         Она скучала по гамме эмоций на этом лице.    21:39 От кого: Кирюша: На полпути?         В голове по частям укладывалась информация к размышлению, которую ей удалось за минувший час выудить из Егора. Оказывается, и по его морю тоже бежит рябь волнений, пусть он и пускает пыль в глаза привычной сухостью изложения. Ему тоже страшно, как и ей. Но иначе. По иным причинам. И вновь хочется, забив на всё и всех, на себя, помочь. Хотя бы советом. Хотя бы плечом.         Мать Тереза. Но скорее… Скорее суицидница.   21:40 Кому: Кирюша: Иди в задницу, Аверьянов. Как у вас дела?   21:45 От кого: Кирюша: Приезжай, увидишь.