Лабиринтами иллюзий

16:34 От кого: Аня: Я выгнала Костю, хз где он теперь.   16:35 Кому: Аня [аудиосообщение]: Поздравляю, Самойлова! Да здравствует свобода! Заказываю Джою хоромы, доставка до хаты, жди курьера! Адрес годного питомника подсказать или сама справишься?         Запускать функцию записи голосового кончиком носа ему еще не доводилось. Дерьмо...         Внутри с катастрофической скоростью разрастался ядерный гриб раздражения. Отшвырнув извозюканный в земле телефон на газон, Кир с ожесточением схватился в борьбе с непобедимой мокрицей. Сорная трава захватывала палисадник у стен террасы со скоростью респираторного вируса – глазом моргнуть не успеваешь, как плотный зеленый ковер вновь наползает на пионы и георгины. А вообще, мокрица – это фигня. Дача подкидывала ему задачки и посложнее, выбирай не хочу. За минувшие пару-тройку суток Кир разве что на лесок на задворках участка не покусился, и то лишь потому, что руки пока не дошли. Однако такими темпами с минуты на минуту дойдут. К третьему дню остервенелой работы секатором, пилой и лопатой не гнулись пальцы, на ладонях образовались и уже вздулись волдырями мозоли, с непривычки ломило ноги, плечи и поясницу. Обгоревшая кожа нестерпимо зудела, однако не столько от ожога, сколько от укусов насекомых: местные комары и слепни пировали на нем с утра до вечера. Еще и в крапиву угодить умудрился. Порезаться осокой, засадить пяток глубоких заноз и испортить любимые хлопковые штаны.         Зато (!) думать некогда.    16:38 От кого: Аня: Кирюш, почему так фигово? Почему у меня ощущение, что я продолжаю тонуть?         Нашла у кого спросить. Может, потому что сама не понимаешь, че те надобно?   16:39 Кому: Аня [аудиосообщение]: Потому что бежишь. Привязалась, а теперь пытаешься дать деру. А ни фига. Не получается, да? Сюрприз. Ты все еще на поводке. На двух. Прикол знаешь в чем? На одном из них ты рыпаешься со времен динозавров. Класс? Нравится тебе? Не душит? Не достало? По-моему, нихуя не смешной прикол, да?   16:40 Кому: Аня [аудиосообщение]: Второе, вытекающее из первого. Привязываться глупо. Спасибо, что напомнила, а то я что-то запамятовал. Третье. Невозможно быть свободным от того, от чего бежишь. Ницше.         Начальство, рискнувшее заикнуться о работе в законное воскресенье, было послано в тот самый лесок (по лезвию прогулялся), и Самойловой Анечке светила ровно та же участь. Просто потому что вот совсем не вовремя. Вот вообще! Ни разу! Как он ей понадобится, так она тут как тут в любое время дня и ночи, как она ему, так не доораться.   16:40 Кому: Аня [аудиосообщение]: Четвертое. Я не психолог, я программист. Найди профессионала, он из тебя твоих демонов изгонит. Я – нет.         Со своими бы справиться    16:41 От кого: Аня: Ты сегодня какой-то злой. Случилось что-то?   16:41 Кому: Аня: Все зашибись.   16:41 От кого: Аня [аудиосообщение]: Кирю-ю-юш?...           Отвянь, Ань, а! Анисьей станешь!          Раздражение росло, росло, нагнетая внутреннее давление и готовясь если не сорвать крышку, то точно засвистеть из ушей горячим паром. Росла и горка сорняка по правую руку, и Киру подумалось, что лучший способ справиться с разъедающей нутро желчью – переплавить ее в полезную энергию собственными руками, например, утилизировав гребаную мокрицу. Здесь имелись варианты. Первый: сходить за ведром, утрамбовать туда траву и за раз вынести всю кучу до компостного бака в дальнем углу участка. Второй: никуда не ходить, а просто сгрузить всю охапку в старую ржавую бочку, которую он, обнаружив за разваленным хозяйским сараем, накануне прикатил в центр придомовой лужайки. К сегодняшнему полудню она была доверху набита мертвыми яблоневыми ветвями. Они высокохудожественно торчали из бочки во все стороны, а те, что потолще и подлиннее, бесформенной грудой валялись рядом. И ждал их… Ждал их погребальный костер.         А его – разбитая плитка, заросли одичавшей клубники, больная смородина, облезший прогнивший штакетник и...          Жечь! Жечь все к чертям! До тла.         Лишь бы не думать. Лишь бы не самоедство опять. Он не разрешит себе вернуться на три дня назад, хватит! На роль мамочки он не подписывался, об этом уговора не было, он и с ролью папочки-то, как выяснилось, справиться не в состоянии.   16:43 От кого: Аня [аудиосообщение]: Ну не молчи! Что за манера, Аверьянов?! У нас как назло выступление на выступлении, репетиция на репетиции. И сегодня тоже! Если бы не это, я бы уже прыгала в машину, клянусь! Я бы всю душу из тебя вытрясла! Слышишь?.. Кирочка?..         Бы         К лучшему все.   16:43 Кому: Аня: Расслабься, я нормально.         Нечего тут спасать.          Аминь.         Кое-как поднявшись на затекшие ноги, крякнул (старость не радость), прогнулся в пояснице (это что там, песочек посыпался?) и мрачно воззрился на сарай, где за дверью пряталась башня из жестяных и пластиковых ведер. А потом – на облупившуюся ржавую бочку в пяти метрах от себя. «Далековато, суетливо и леняво» вступило в яростное противостояние с «рядом и за один присест».  Но если уж не думать – то совсем. Отнять у себя лишнюю секунду на подумать. Ушататься так, чтобы выйти в режим энергосбережения, где на мыслительные процессы сил не остается в принципе.          Компост.    16:44 От кого: Аня: Кир!         Нет меня!         — Кир! — раздалось из-за забора.         Да че вам всем надо-то сегодня, а?!         Кир недовольно нахмурился. Стоило, значит, занять вертикальное положение, как тут же себя и демаскировал. Настроения трепаться с соседкой он в себе совершенно предсказуемо не нашел, однако живущий в нем Интеллигент пока противился тому, чтобы переписать личную Конституцию и упразднить в ней положение «Об элементарной вежливости». Это увы.         — Привет, — буркнул он, вновь с тоской покосившись на сарай, который стал казаться ему очень даже неплохим вариантом укрытия. Ведь и там можно найти, чем заняться. Порядок в инструментах навести, например. Или дрова переложить из сырого угла в угол посуше. Или гвозди – из баночек побольше в баночки поменьше. Метры запутанных веревок сами не свяжутся в аккуратные мотки, а порванная укрывная пленка не снесет себя на помойку. — Сорян, поболтал бы, — Завали е… — да много дел.         — Я уж вижу, — усмехнулась Мила. — Носишься какой день как подорванный. Что на тебя нашло?         Жизнь         На лице ее отражалась такая возмутительная беспечность, такую необремененность заботами оно выражало, что на долю секунды аж завидно стало. Аж на мгновение посетило странное желание махнуться с этой девой местами. Вероятно, все, что в таком случае его бы изо дня в день волновало, так это равномерная прожарка частей тела под лучами летнего солнышка.         — Да так, — неопределенно повел Кир плечами. Сам не понимал, что именно на него «нашло», да только с лопатой в обнимку становилось малость полегче. Ян не изъявлял ни малейшего желания помогать – скрывался от вечно занятого злого «дяди Кира» у «друга Сени», срываясь вон с утра пораньше и возвращаясь «в темницу» к вечеру. А Кир, смирившись с осознанием, что племяннику в тягость находиться рядом, не пытался держать. Пусть уж лучше с той, кто способен разглядеть и согреть, чем с тем, кто в нужный момент двух слов не найдет. Да что там… И сам момент проворонит.         — Видок у тебя, конечно – отпад. Но, по-моему, ты обгорел, — игриво накручивая прядь на палец, проворковала Мила. — Даже отсюда видно. Хочешь, я решу твою проблему?          Я на тебя имущество перепишу, если ты ее решишь         Кир стрельнул глазами в сторону садового стула, на спинке которого оставил подаренную Тимуром майку, дабы ее не постигла та же печальная участь, что и любимые, но, увы, безнадежно испорченные травой брюки. Секунда — и дорогая сердцу тряпица оказалась в перемазанных глиной руках.         — Уже решил, — поспешно натягивая майку, пробормотал он. — Не стоит беспокойства.         Мила прикусила ноготь и смотрела на него теперь, не пряча улыбки. Со снисхождением и умилением, как на несмышленое дитятко.          А вот этого не надо!         — Еще как стоит, — фыркнула она. — Я же не кусаюсь, чего ты?          В ответ Кир лишь криво усмехнулся. Конечно, не кусается. Совершенно безобидная девчуля, белокурый голубоглазый ангелок. Губки бантиком, ресничками хлоп-хлоп (зубками клац-клац). Поздно пускать пыль в глаза – уже явила себя во всей красе, и доверия ей теперь круглый ноль.         В сарай!         — Все, мне пора, пока.         Аж три (семимильных) шага успел сделать, когда в спину донеслось поспешное:         — Кстати, я извинилась перед Рязанцевой! Я же верила всему, что мне взрослые говорили. Глупая была. Теперь стыдно.         — Молодец, Эмилия, — притормаживая и все-таки оборачиваясь, проворчал Кир. Дрова дровами, а выглядеть в ее глазах конченым-соседом-придурком ему все-таки не хотелось. Еще аукнется. Еще все лето впереди. Еще успеется. — Похвально.         Вот бы еще до тебя пораньше дошло. Лет на пятнадцать         — Людмила, — смущенно улыбнувшись, поправила соседка. — Это полное имя, но мне не нравится, так что Мила.         Тебе хотя бы варианты оставили         — Ясно. Ладно, я пошел, а то солнышко скроется, муравейник закроется.         — Что?         Сарай закроется, говорю!         Не закроется, конечно, однако бывший хозяин электричество туда не провел, а искать уцелевшие ведра и ровные вилы при слабом свете телефонного фонарика – то еще удовольствие: пока в поисках нужного инвентаря всю эту груду хлама разберешь, луна встанет. Однако от наполеоновских планов по усмирению повсеместного хаоса Кир отказываться не собирался.         — Забей, — медленно пятясь в сторону укрытия, отозвался он.          Еще минута – и очутился в прохладном сумраке хозяйственной постройки. Здесь пахло машинным маслом, отсыревшим деревом и железом и накрывали странные ощущения: Кир наконец чувствовал себя в относительной безопасности, но при этом – все-таки полным идиотом. Игра в прятки с соседкой не входила в его планы на лето, а перспектива отныне и впредь передвигаться по участку перебежками угнетала. В конце концов, это же просто смешно. Но от ее пустой болтовни быстро начинала трещать голова. И пока не исчезло липкое чувство брезгливости, засевшее внутри после крайне неприятного разговора у забора. Что-то в нем отчаянно протестовало, настрого запрещая поверить, простить и забыть. Не то чтобы он злопамятный, просто...         Просто упрямые попытки излечиться от болезни с унылым названием «тотальная немощь» привели к неожиданным осложнениям. Все указывало на то, что побочкой стала эрозия души.          Но кем бы он был сейчас, если бы трусливо отказался от борьбы тогда? Если бы остался инертным к доводам и экспериментам брата? Да никем, социопатом в худшем понимании этого слова. Носа бы из норки не казал, стал бы живым олицетворением премудрого пескаря. Цена есть у всего.         «Ой, да ладно тебе, братиш, не преувеличивай. Нормальный ты, не хуже и не лучше других»         Ну а че это?         «Пф-ф-ф! Инстинкт самосохранения»         Да ну? Че, правда? Тебе-то откуда знать, как он звучит? У тебя его не было никогда         «Злишься, да? Не злись. Так вышло»         Сука…         Это неправильно... Нельзя…       … … …        Ты оставил нас с ним, с мамой, и предлагаешь не злиться?! Предлагаешь продолжать делать вид, что ничего страшного, просто «так вышло», со всеми бывает?! Ты его слышал вообще, а? А?! Как ты мог?!          Брат затянулся сигаретой там, в голове – в долгий задумчивый затяг; Кир даже слышал тихий треск сушеной травы, казалось, еще немного, и увидит его прямо перед собой – сидящим на верстаке в точно такой же белой майке и штанах-парашютах, с чуть не достающими плеч кудрями. И чтобы чокер в обхват шеи, как без чокера? Вообще не представляет Тимура без чокера... Пальцы невольно потянулись к шее и коснулись деревянных бусин... На месте... Плотный серый дым окутывал легкие, сознание, помещение, вновь проникал во все щели, в глаза, в мозг, в душу. Все покрывалось пеленой, все уплывало.         «Хочешь, чтобы я признал, что был не прав? Легче тебе, что ли, от этого станет?»          Теперь-то что толку от твоих признаний?         «Откуда мне было знать, что я тебе важнее мечты твоей жизни?»         Сука! Исповедь Яна закрутила воронку инферно, открыла портал в Преисподнюю и захлопнуть эту полыхающую черным огнем дыру не выходит три дня кряду. С каждой минутой она лишь разрастается… Нормально же все было почти. Почти… Ему казалось, он почти справился.         Откуда?! Откуда, в самом деле, тебе знать было, да?! Я говорил тебе! Возьми мои деньги, только реши свои проблемы! Говорил? Сколько раз я тебе это говорил?! Примерно сто пятьсот?! А ты мне что на это говорил, а?! Помнишь? «Расслабься, братиш, без тебя разберусь». Разобрался?! Доволен ты?! Молодец?! Лучше перо под ребро, чем бабки младшенького?! А его теперь видал?!         «Ну, во-первых, давай откровенно, на признание в любви так себе тянуло. Во-вторых… По-твоему, я должен был лишить тебя шанса?»         Ты лишил меня себя, Тимур! Ты Яна лишил отца! Ты лишил сына нашу мать!         Да, он злопамятный, черт возьми!         Ладони яростно сжимали старый иссохший верстак, и ногти заскребли труху. Можно сколько угодно прятаться от назойливых глаз и пустых языков по пыльным, поросшим паутиной норам, но будь уверен: найдется человек, который достанет и хладнокровно добьет тебя в самом темном, недоступном никому, углу. Это будешь ты сам.          Кир еще в феврале понял: если не хочешь кончить в дурке или шагом с крыши, нужно что-то делать. Он и делал: похоронив Тима, себя похоронил в работе, он вроде справлялся, пока в нем не вышел из комы Ян. Тому разговору уже несколько суток, но в башке он прокручивается нон-стопом. Лестница снится, бесхитростная исповедь дополняется нюансами, оттенками, воспоминаниями, и детский голосок звучит на все лады, а вторит ему вой немого взрослого.         Делать… Что-то… Инструменты перебрать?.. Дрова?..         «Ты не виноват»         Ведра... Я же не могу их выбросить, не спросив? Или могу?..         «От тебя там вообще ничего не зависело. Я сам говорил тебе не лезть»         Эта пленка уже в пальцах рассыпается         «Ладно, я должен был согласиться на твои деньги»         Зачем хранить сто мотков проводов?.. А советские розетки им зачем?         «В хозяйстве пригодятся. Смотри в масло не вляпайся. Не прячься, ты не виноват. Ты делаешь все, что можешь. Однажды Ян поймет»         Так, это что? Болты?.. Смешные баночки, надо мелкому показать… Ржавые…         «Я не хотел, чтобы так, братиш»       Топор... Идеально...       «Неужели ты думаешь, я хотел вас оставить?»         Ты… Ты!..         Мысленную баталию, грозившую кончиться поездкой в чеховскую алкашку, прервало заливистое тявканье. Раздалось оно чересчур близко, чтобы можно было отмахнуться предположением, что кто-то просто-напросто прогуливается с питомцем по линиям.          — Ки-и-ир?..          Ты?..         Ноздри втянули затхлый воздух не проветривающегося помещения. Удивительно, но зовущую даже проклясть не захотелось, хотя чего греха таить – одинокий пузырь раздражения все же успел булькнуть в нем и разорваться. Но и все на этом. Просто в этот раз его имя звучало совсем иначе: не визгливо-капризно-требовательно, ударом молотка по темечку, как это получается у Милы, не провокационно, возмущенно или исковеркано (привет, Анечка), а тягуче-мягко, и вместе с тем взволнованно-сконфуженно, даже словно слегка заискивающе. Хотя в последнем Кир уверен вовсе не был. Как бы оно ни звучало, оно стало спасением от себя самого.         Эти три дня он избегал с ней встреч: не понимал, как теперь себя вести, страшился все-таки уловить букет сигналов, которые, уже признавал, расстроят. Каких? Негодования или обвинения в глазах, осуждения в голосе, неприязни в мимике – вот таких. И потому уходил с террасы в спальню с ноутбуком под мышкой, стоило только услышать их с Яном. А она его и не искала, так что до сего момента удавалось обходиться малой кровью.         Мороженое в тот злополучный день они и впрямь принесли, о чем прибежал доложить оживший племяш, а оставленная на садовом столике рама исчезла. Ну и все на этом, далее без движения. Видать, сегодня кто-то решил, что цирковое представление затянулось и пора объявлять антракт.         Лай не прекращался, до кучи вновь позвали, и Кир затравленно оглядел сарай. Чем не конура? Пытаясь переключить внимание, потянулся к верхней полке за садовой лопаткой, и на лицо и плечи посыпалась пыль да труха, а пальцы запутались в истлевшей веревке. Собраться с силами по-прежнему не выходило, а значит, малодушный сопляк-первоклашка снова поднимал голову. Тимур бы на смех его за это шапито поднял. И был бы, черт возьми, прав.         Да ну нах…         Схватив за дверью первое попавшееся ведро, Кир явил себя из сумрака жизнерадостному миру. Или мир явил ему себя – это еще как посмотреть. Солнечные лучи полоснули по глазам, вынуждая сощуриться и поспешно прикрыться козырьком ладони – чуть в глаз себе лопаткой не засадил. В десяти метрах от сарая, на придомовой лужайке, обнаружились трое: растерянно озирающаяся по сторонам Сеня, подозрительно напряженный Ян и... некто хвостатый. Причем хвостатый в знак приветствия решил от души облаять хозяина территории, чем тут же сдал его местонахождение остальным.          Что за?.. Это что, ретривер?.. Здесь?..         — Жужа, фу! — кидаясь перед собакой на колени и обхватывая ее за шею, испуганно воскликнул Ян. — Это Кир! Нельзя!         Жужа?! Че за нахрен?!         Уж не знает Кир, что за гримаса исказила в тот момент его вне всяких сомнений перекошенную физиономию, вот только друг Сеня выступила вперед, загораживая собой застывшего в скрюченной позе племянника. А еще через пару секунд, что-то тихо ему сказав, Сеня-делегат выдвинулась в сторону нерадивого дяди, застывшего с ведром и лопаткой в дверном проеме. Кир интуитивно чуял, чем здесь пахнет, и этот запах, мягко говоря, сильно ему не нравился. Но пока все, что он мог – сурово хмуриться, крепче и крепче сжимать в руках инвентарь и сумрачно наблюдать за приближением Сени-переговорщика.         — Привет, — остановившись в метре, поздоровалась она.          Кир заторможенно кивнул. Все то время, что она шла ему навстречу, он и шага не сделал: ноги в ступеньки вросли. Все то время, что она шла ему навстречу, он судорожно искал на ее лице хоть что-нибудь, прямо или косвенно указывающее на окрас мыслей. И не находил ни малейших признаков презрения ни во взгляде, ни в мимике. Не расслышал и нотки укора в прозвучавшем приветствии. Более того, она еще и улыбнулась этой своей робкой, будто извиняющейся улыбкой и, пройдясь по волосам гребнем тонких пальцев, тут же начала плести свободную боковую косу.          Не делай так         — Работы много? — не дождавшись словесного отклика, сочувственно поинтересовалась Сеня. — Тебя совсем нет.              Мизинец...       Кир приоткрыл рот, однако в голове предательски звенело отсутствием мыслей. Признаваться, что не столько работал, сколько ныкался от нее по темным углам, не хотелось. К тому же, прямо сейчас все это выглядело, звучало и даже ощущалось так, будто суд над эгоистичным дядей Киром не то что отменялся, но и в принципе не планировался. А если продолжать пристально всматриваться в два темнеющих омута, на самом их дне уловишь отблески посыла, на который он и надеяться не смел: «Можешь не париться, я понимаю».          Ну уж нетушки. Это называется самовнушение. Люди просто обожают заниматься самообманом. Хлебом их не корми, дай выдать желаемое за действительное и захлебнуться в опиумном дурмане иллюзий.         — Типа того, — выдавил он наконец.          — Вижу, — скользнув взглядом сверху вниз и задержав его на ведре, кивнула Сеня. — Когда я первый раз сюда пришла, думала, что попала в сказочный лес, а сейчас все меняется просто на глазах. Стало гораздо светлее и чище, и ветки больше в лицо не лезут, — Нафиг я тебе сдался?.. Чем от тебя пахнет?.. — Классно! И очень неожиданно, если честно, — она затихла, а Кир завис окончательно, осознавая, что поможет ему теперь только принудительная перезагрузка. Мелкие пузырьки ложных воспоминаний щекотно лопались в сгущающемся тумане. Все признаки сумасшествия налицо… — Будешь жечь? Нас на костер позовешь?         Вас? Вам оно надо?          — Угу, — переводя взгляд на притихшую псину, отозвался Кир. Уж лучше разглядывать ушастую «блондинку», что как одурелая лупила хвостом по газону и пускала слюни в ладошки Яна, чем снова сбиваться со счета, пересчитывая веснушки над верхней губой. Десять?  Или восемь? А на подбородке? Пяток? Это только под правым уголком рта…         Это я где-то…         Где-то на фоне раздался ее сочувствующий голос:         — …принести Пантенол. Или с Яном передать. Это сильный ожог...          Разве?..         — Спасибо… — машинально откликнулся Кир. — Девять над верхней — Он пытался наконец очнуться, но удавалось плохо. Чувство дежавю, вспыхивая, с каждым разом зудело сильнее и держало в тисках дольше, а теперь его дополнили мурашки: устремляясь от макушки к пяткам прямо под кожей, они щекотали мозг и превращали в желе все до одной мышцы, — Это точно менталка. Уже почти месяц как… — Я как-то не…         Ну вот же! Она смотрит на него и ничего на ее лице не говорит о том, что она его узнает! Она не хмурит брови, не вглядывается в попытке вспомнить, ни о чем не спрашивает. На заданный когда-то прямой вопрос она выразила уверенность, что ранее они не встречались.          И он тоже! Он ее не знает! Тогда какого же хрена с ним происходит?          — Ки-и-ир?         Несмело прозвучало. Просительно.         — М-м-м? Что, Сеня?         — Это Жужа, — перейдя на полушепот, уведомила Еся.         О! Вот он наконец – момент принудительной перезагрузки. Туман в мозгу как рукой сняло. Начинается.         — Вижу.         — Она прибилась к нам пару дней назад, — не повышая голоса, зачастила Сеня, — когда мы на пруд ходили. И Ян в ней уже души не чает. Пока она живет у меня, и я могу ее оставить, но Ян мечтает, чтобы…          — Она породистая, — резко перебил Кир. Только Жужи ему для полного счастья и не хватало. Заводить домашнюю живность не входило ни в его краткосрочные планы, ни в долгосрочные – ни в какие. И так уже… Завел…  — Наверняка чья-то, вон и ошейник есть. Надо расклеить объявления, точно кто-то ищет.         — Нет, — Сеня уверенно покачала головой. — Жужа ничья. Скорее всего, ее специально привезли сюда, тут много людей. Мы с ошейника сняли пакетик с запиской, там кличка, дата рождения, информация о прививках и просьба позаботиться. Якобы у ребенка проявилась аллергия. Она февральская. Совсем щенок.         Ничего себе «щенок»! Да это ж… Бегемотина!       … … …        Февраль?..         — И когда?.. Родилась, в смысле?.. — уточнил Кир глухо.         Тимура не стало тринадцатого. Дикость, но раз уж он все равно сходит с ума, то можно признать: между братом и Жужей наблюдалось странное сходство. Небольшие волнистые очесы на висячих ушах напоминали длинные кудри, а еще глаза эти карие выразительные – честные-пречестные, и бешеная энергия. Даже «улыбка» – и та. Разве что окрасом они не совпали: если Тимур олицетворял броский Восток, то эта какая-то бледнолицая Северная Европа.          — То ли двадцать третье, то ли тринадцатое…  Я не запомнила… — удрученно признала Еся. — Но записка у меня, я посмотрю.       Просто совпадение...         Взгляд глаз цвета мха в тревоге блуждал по его лицу. Мимолетом отметил, что устанавливать зрительный контакт дольше, чем на две-три секунды, она не желала, а признаки возможного ответа выискивала в районе рта или бровей.         «Смешная, скажи? — вновь зазвучал в голове хриплый голос. — Но нафиг не сдалась, да-а-а. И мне бы не сдалась. Ей же внимание надо… Время… Ресурс. Тут о своем бы успеть позаботиться. Не прогибайся».         Между тем жестом фокусника Ян изъял из кармана мячик. Псина тут же вскочила с газона, припала на передние лапы, завиляла хвостом и оглушительно залаяла в предвкушении. А племянник, мгновение назад счастливо заулыбавшийся, опомнился и с беспокойством покосился в их сторону.           «Ссыкует, — удовлетворенно констатировал Тимур. — Это хорошо, значит, понимает, о чем именно просит, — Да — В детстве все хотят щенка или котенка. Ну, хомяка на худой конец. Или попугайчика там… Морскую свинку… Живую игрушку. Я тоже хотел. А потом как вырос! Как понял родаков…»          Хорька мы с тобой клянчили… А отец говорил, что в газовой камере жить не будет. Помнишь?.. Это при том, что два раза в месяц дома появлялся         Мячик все-таки полетел метра на полтора, и уже спустя пару секунд Жужа, тихонько поскуливая, возвращала Яну в руки обслюнявленное грязное нечто. Неожиданная привязка к февралю отошла на задний план, и Тимур в голове замолк. Теперь мозг живо рисовал, как вот этими самыми измазанными в собачьих слюнях руками племянник потащит в рот овсяные печеньки.          — А это откуда? — указав подбородком в сторону парочки, свозь зубы полюбопытствовал Кир.          — Я вчера… Я вчера вечером метнулась в Чехов, — проследив за его взглядом, виновато пробормотала Сеня. — Ее же нужно чем-то кормить. Нормальным. И купила. И еще резиновую курицу. Такую общипанную, знаешь? В пупырках. Ей нравится.         «Хорошая девочка», — заключил Тимур. Или не Тимур то был, черт разберет.         Кир усмехнулся сам себе. Конечно, знает. Буквально на днях или раньше, присматривая будущему Анькиному сожителю клетку, наткнулся точно на такую курицу и подумал еще, что курица и хорек одного размера, стало быть, хорек с ней не справится. Значит, вот почему вчерашний вечер Ян впервые за долгое время провел дома. Поэтому от него уже несколько дней псиной пасет. И ведь ни словом! Неужели все настолько плачевно?         — Шампунь случайно не купила? — поинтересовался Кир мрачно.          — И его тоже, — последовало охотное подтверждение. — И глистогонку. Все купила. Но мы пока толком ничего не успели. Ее бы к ветеринару… Просто на всякий случай…         О, Боже… Вот когда?..         Кир в смятении покосился на прислонившуюся к древней яблоне Сеню, пребывающую, кажется, в смятении не меньшем. Опустил на землю ведро и тяжело приземлился на ступеньки сарая. Руки взлетели к лицу, пальцы домиком сложились на переносице, а веки бессильно закрылись.         Еще и собака. Его мнением хоть кто-нибудь хоть когда-нибудь поинтересуется?         — Я догадываюсь, ты вряд ли рад, — выдержав внушительную паузу, тихо сказала Сеня. — Но… Но ты… Кир, ты подумай о том, что Жужа подарит Яну любовь, в которой он так нуждается. Бескорыстную и преданную. Посмотри на них.           Зачем смотреть? И так уже все видел. И все понял.          «Братиш, на кой хрен оно тебе?.. Ты че?.. Тормози…»         Сюрприз, Тим         — Твоя взяла, — выдохнул Кир, опуская ладони и открывая глаза. Чувствовал, что загнан в угол, но, как ни крути, она права. Собака? Если Яну станет легче, если собака способна компенсировать ему холодность близкого, пусть собака. А может, для себя старался. Чтобы не выглядеть совсем уж конченым гондоном в собственных глазах. Всё вместе.         Округлив глаза, Сеня растерянно заулыбалась. Даже светлее вокруг стало от этого внезапного сияния. Снова Лето пришло…         — Вот так просто? — склонив голову к плечу, на придыхании переспросила она.         — Так просто, — апатично подтвердил Кир. Решено – значит, решено. — Деньги за куру и остальное я тебе верну, номер телефона давай, — доставая из кармана смартфон, пробормотал он.         — Нет уж! — возмутилась Сеня. — Еще чего не хватало!          «Бортанула! — расхохотался Тим. — Ну, че тебе сказать? Так даже интереснее»         Ян вновь с явным беспокойством покосился на них. А Кир неожиданно для себя хмыкнул, осознавая, как технично, в самом деле, его только что послали. Клешни сомнений и сопротивления вдруг отпустили и стало свободнее дышать.         — Типа: «Обойдешься без номера»? — все же (просто на всякий случай) уточнил он. Что ж, Тимур прав: даже интереснее.         Смутил – и настроение поднялось. Вид у Еси тут же стал удивленным, замешкавшимся, и это и позабавило, и отодвинуло гнетущие мысли на периферию, и заставило усмехнуться. Нет, его и впрямь не собираются линчевать, казнь не состоится. Облегчение. Двойное. Нереальное…         — Не буду я предъявлять тебе счет, — проворчала друг Сеня. — Серьезно.         Может, и хорошо. Я с тобой не расплачусь никогда все равно         — Серьезно? — состроив страшно удивленную физиономию, ехидным эхом отозвался Кир. — Как скажешь. Второй раз стрелять номерок не стану. Теперь сама. Если захочешь, конечно, — и, не позволяя ей опомниться, позвал: — Ян!         Вжав вихрастую голову в плечи, племянник почесал лохматого бегемота за ухом и поплелся в их сторону. Еся попыталась ободряюще ему улыбнуться, но мальчишка и не заметил: приближался, изучая дорожку под ногами, а подойдя, так и не показал лица.         — За миской и наличием корма следишь ты, гуляешь ты, вычесываешь ты, клещей ищешь ты, дрессируешь ты, короче, все ты, — не сводя глаз с кремово-золотистой «блондинки» – своей новой головной боли – начал перечислять условия Кир. То, что бремя заботы о собаке ляжет вовсе не на Яна, он был уверен, как в своем имени. — С меня поводок и намордник, конура, транспортировка, лояльность и деньги на ваше с Жу-жей беззаботное детство. И передай своему слюнявому другу, что кара за погрызенные кроссовки и провода неминуема, страшна и мгновенна.          — Поводок и намордник уже есть, — в полголоса уведомила Сеня.         Голову Ян поднял, но моргать забывал: наверное, прямо сейчас расшифровывал загадочные слова, коих в паре предложений Кир позволил себе беспардонно много.         — Кир разрешил, — мягко пояснили ему. — Я же тебе говорила.         Ах, ты еще и уверена была?! Да с чего ты…         Не успел закончить мысль: уже через секунду правое ухо оглушило торжествующим воплем, и две тоненькие ручонки в удушающем хвате переплелись на шее. Сеня широко заулыбалась, Жужа в который раз огласила тявканьем участок и окрестности, а Кир с сожалением попрощался с тишиной, которую так любил.       

***

        Ну и что, что уже виделись? Сегодня же выходной? Нужно же и отдыхать? Да?         Честно говоря, она сама до этого и додумалась, сама Яну и предложила. А теперь, поворачивая на «Солнечную» с противоположного от Дома с Аистом конца и оценивая, насколько далеко успели ускакать два ее маленьких спутника, уговаривала себя не дрейфить.          Чем дальше, тем хуже. Тем дальше, тем беспокойнее, чем дальше, тем тревожнее, тем страшнее. Еся ощущала себя мотыльком, что, заметив в ночной мгле огонек лампады, бездумно взял курс. Чем ближе, тем легче. Чем ближе, тем теплее. Ярче. Осмысленнее.          Ничему ее жизнь не научила. Чем ближе к Дому, тем выше вздымалась грудь, тем громче стучало в висках. Она шла туда второй раз за единственный день – и сейчас не ради Яна.         Этот «дядя Кир» свалился на голову майским снегом. И теперь без боя захватывал бескрайние долины и дремучие леса ее воображения, без спроса вторгался в ее мысли, и они начинали покорно плыть вслед за буквами его имени. А сегодня, когда впервые за три дня ей наконец удалось его отловить, без видимых усилий покорил пик ее напряжения, двумя словами усмирив одно цунами и тут же взметнув новое. И ведь ладно бы единственный раз. Так ни одного разговора с этим человеком не обходилось без мертвых петель, штопоров и бочек. Ни одного! После каждого она обнаруживала себя в состоянии раздрая и ходила потом сама не своя несколько часов кряду. А однажды погрузилась в размышления настолько глубоко, что забылась и пропустила урок с учеником. И, возможно, у нее больше нет ученика.         Зато Ян есть. И Жужа. И... Кир? У нее теперь есть своя маленькая теплая компания.         Вот что пугало. К доброму отношению быстро привыкаешь, цепляешься за нежданно брошенные спасательные круги, начинаешь чувствовать себя нормальной, такой же, как и все, вдруг начинаешь на что-то надеяться и стремишься навстречу, в качестве благодарности робко предлагая то немногое, что имеешь сама. Ее тянуло на огоньки террасы Дома с Аистом, а привычное одиночество стало совсем невмоготу. Внутри дергало, тянуло и щемило, и хотелось, чтобы они остались в ее жизни. Особенно Ян, к которому она так стремительно привязалась.          Ян. Весь фокус в том, что в ее сознании Ян и Кир отказывались существовать по отдельности. И с каждым следующим днем эта связь лишь упрочнялась. Один взгляд на насупленного мальчика рождал в голове цепочку вопросов к Киру. Единственная фраза, жест или выражение лица Кира могли запустить долгий мыслительный процесс с направленным на Яна узким лучом софита.          Что ни день у нее, то сюрприз, и сегодня не исключение. Впечатление, которое Кир успел о себе сложить, рождало неиллюзорную надежду, что Жужу в свою крошечную семью он примет, но чего Еся не ожидала никак, так это отсутствия малейшего сопротивления. Кир сдался без боя. Справедливое замечание, что на щенке ошейник, не считается.              И это осознание завихряло торнадо мыслей. Уже которую неделю Еся наощупь искала ответы, и сейчас подсказки мерещились ей буквально повсюду. Десятки вспыхивающих и не угасающих разномастных неоновых стрелок. Лишь бы не ошибиться в трактовке.         Например, эти дни Кир просто блестяще исполнял очередную роль – роль домашнего приведения: к вечеру субботы Еся была уверена, что он намеренно избегает встречи, и даже предполагала причину. Однако участок стал преображаться буквально на глазах, что указывало на то, что привидение все-таки на месте и у него имеется моторчик. Настолько поразительных результатов за несколько суток можно добиться, если вставать с петухами и падать в кровать за полночь. Замертво, вестимо. А теперь очередь мигающей стрелки: это арендованная дача. Так на кой ляд оно сдалось молодому программисту, который, если верить Яну и собственным глазам, и так впахивает с рассвета до заката?          Происходящие с садом метаморфозы заставляли ее признаваться себе сразу в нескольких вещах. Первое: стоило наконец принять как данность, что ей нравится открывать этого человека. Второе: ее тревожат собственные догадки.          Да, понимать чужие эмоции сложно, и все же она не настолько слепа, что бы ни говорил Олег. К тому же, у Кира слишком живая мимика. Что три дня назад, в их предыдущую встречу, что сегодня – ну все отражается на его лице! Все!          Ему же не все равно, она поняла это еще в день официального знакомства, далее предположения только крепли, а сегодня, согласившись взять Жужу, он сам превратил ее домыслы в утверждение, увенчанным жирным восклицательным знаком. Тремя! Просто трудно. Очевидно, им обоим трудно, и не нужно быть гением мысли или гиперчувствительным эмпатом, чтобы прийти к такому заключению. Что Яну, что Киру приходится смиряться с потерей, принимать новые обстоятельства, узнавать себя заново и учиться друг с другом уживаться. Пытаться друг друга принять и полюбить.          И не получается у нее осудить Кира за не слишком активное участие в жизни племянника. Прекрасно она помнит, как вчера было, каково приходилось ее собственному отцу. А Кир ведь Яну даже не отец.          И ввязался.         — Давно не виделись, — раздалось вдруг совсем рядом. И Еся очнулась. Оказывается, она успела не только дойти до участка, но и зарулить в калитку, и прошествовать до самой террасы. И замереть посреди лужайки в ожидании неизвестно чего. И все это – не выныривая из собственных размышлений. Как обычно!         Откуда-то, кажется, от Баржи, доносились восклицания Яна, который требовал от Жужи «лежать», «прыгать», «давать», «бежать» и «приносить» – и все одновременно.          А Кир сидел на деревянных ступеньках и с прохладным любопытством разглядывал ее одеяние. На дачи медленно наползали сумерки, с каждой минутой температура опускалась, а ветер, наоборот, поднимался. Так что она накинула папину куртку, натянула шапку и уже пожалела, что под низ надела лонгслив, а не толстовку. Кир же довольствовался хлопковыми брюками-карго и футболкой и, кажется, чувствовал себя вполне комфортно. Но это… Это ладно, допустим. Но и комары, атакующие его голые щиколотки, сгоревшую шею и предплечья, казалось, совсем его не заботили.         «Какими судьбами?» — считывалось в непривычно темном взгляде. Бездонную черноту не оправдывал даже полумрак, превращающий зрачки в два перекрывающих радужку чернильных блюдца. Сочась из самой глубины, она касалась кожи ознобом.         — Мы за тобой, — протягивая Киру баллончик с Пантенолом, как на духу выпалила Еся. — Хватит батрачить, пойдем пройдемся. Жуже нужно движение.         — Жу-же? — то ли насмешливо, то ли удивленно приподнял Кир бровь. — За заботу спасибо. Выручила.         Поставив аэрозоль на ступеньку, он вновь поднял на нее глаза. Смотреть в них оказалось почему-то совершенно невозможно, посыл во взгляде читаться перестал. Еся предполагала, что видит усталость, но, если по-честному, они казались пустыми. И пугали куда больше, чем отсутствие реакции на холод и кровососов.         — Ну… Да, Жуже, — кивнула она, чувствуя в висках стук собственного пульса. Весь его вид говорил о том, что ее аргумент его не убедил, и она заподозрила, что ошибочно приняла за удивление мастерски завуалированный сарказм. — Я почитала про породу. Ей нужно много активности.          — Что-то мне подсказывает, что с Жу-жей вы и без меня справитесь, — со ставшей уже привычной ухмылкой заключил Кир. — Тебя забавляет кличка? Или я? Ты злишься? Мы тебя уже задолбали? — Я-то вам зачем?          В смысле?..          Вот теперь вдобавок к выпрыгивающему через горло сердцу неприятно засосало под ложечкой: от тона, которым был задан вопрос, за версту фонило горечью, которая заставляла отмести предположение, что он может интересоваться, на кой черт им сдался, просто потому, что ушатался и никуда не хочет.         — Кир, — рывками втягивая остывший воздух, нахмурилась Еся.          И он нахмурился. Привалился плечом к стене, глубоко вдохнул и прикрыл глаза.         — Что, Сень?         — Вставай и пошли.         На большее смелости не хватало. И все равно – не верилось, что она делает это сама. Что пришла, и произносит такие слова, и пытается чего-то от него добиться. Даже требует. Удивлялась своей настойчивости, сама себе удивлялась. Ее окружение дружелюбием не отличалось, так что она, стремясь не нарваться, всю жизнь избегала лишних контактов с людьми. И уж тем более никогда никому не навязывалась. А сейчас не ощущала ровным счетом никакой угрозы, но чувствовала, насколько тяжелым последние дни стал воздух. Сегодня атмосфера была напитана отравляющими парами свинца. И вроде после обеда слегка распогодилось, и вот – снова.          — Зачем? — не открывая глаз, равнодушно отозвался Кир.          Как дите малое… Затем!         Нужно стоять на своем. В конце концов, она сказала Яну, что может все. Это она сказала, что вытащить «дядю Кира» на прогулку в воскресный вечер «вообще не проблема». Зачем, спрашивается, дарить чужому сердцу согревающую надежду, заверяя в намерениях и давая громкие обещания, если не собираешься их выполнять? Мало что в человеческой природе разочаровывало и задевало Есю больше, чем пустозвонство.          — Надо, — упрямо ответила она. Внутри полыхало огнем, к свинцу примешивалась ртуть, радионуклиды и черт знает что еще, так что дышать становилось все тяжелее. Совершенно не понимала, что с ним сейчас происходит и почему ей настолько важно его дожать. Ян, наверное, не сильно расстроится, если она признает, что потерпела фиаско. Скажет что-нибудь вроде: «Дядя Кир всегда занят» – и притворится, что вовсе не обижен. Но Еся чувствовала, что уже начала огорчаться сама.           — Кому? — монотонно уточнил Кир. Открыл глаза. Точнее, будто заставил себя открыть.         Господи Боже...       .... ... ...       Да что ж такое-то, а?!         Взгляд-рентген, бродя по ее лицу, оставлял болезненные ожоги. И Еся с трудом погасила в себе порыв проверить, не поправил ли ветер ее продуманную, а для пущей надежности зафиксированную еще и шапкой-бини прическу. Собравшись с духом, выпалила, что думала:         — Тебе.          — А… Ну… Бегу?         Кир даже не пошевелился. Как сидел, всем весом навалившись на стенку, так и остался. И бровью не повел. А она готова была поклясться, что только что слышала в его бесплотном голосе хрустальный звон осыпавшегося стекла, а под ресницами прочла: «Жаль».          А потом, спустя секунды, «Жаль» сменилось на: «Я же просил тебя…». Подобное выражение в этих глазах Еся уже видела, когда он первый и единственный раз сам к ней заходил. Да. Она тогда его пожалела и хотела морально поддержать, а он ее отчитал. Сейчас Кир хранил гробовое молчание, но взгляд разгорался тем же умерщвляющим черным огнем. И оттого становилось страшнее. И больнее.         Хотелось бежать. Протянуть руку помощи. Развернуться и гордо уйти. Пнуть мыском кеда мысок его кроссовка и тихо-тихо сказать: «Эй…»          Следом возникло раздражающее подозрение, что кое-кто здесь просто ломается и набивает себе цену. Однако стоило заставить себя поднять глаза, чтобы по взгляду цвета дегтя и вечной пустоты понять, что Киру – абсолютно точно – все равно, чем кончится. Он словно закостенел.         Достав из кармана пачку сигарет, повертел ее меж пальцев и бросил на ступеньки. Вновь вскинул подбородок и меланхолично изрек:         — Еще варианты будут?          А ей слышалось: «Давай прямо. А то я пошел. К себе». И задышалось совсем уж с трудом. Нет, ему не все равно. Ей показывали и прятали от нее одновременно.         А над домами разносились возгласы Яна и возбужденное тявканье Жужи. Вообще-то Еся прочитала, что ретриверы – те еще молчуны, и теперь невольно возникал вопрос: уж не подослал ли кто этого «неправильного» щенка специально, чтобы разрушить их гнетущую тишину?         Если ты не вылезешь из своего домика, я не смогу вам помочь!         Уж кто бы о домиках говорил.          Ну, хорошо…         — Ну, хорошо, — наскребая остатки храбрости, выдохнула Еся. — Яну тоже надо.          Ответом стал шумный вдох. Нахмурившись пуще прежнего, Кир сверлил ее исподлобья чернильным взглядом. Пачку сигарет открыл, зажигалку достал…          — Мне… — спрятав озябшие пальцы в карманы куртки, а глаза – в побитую временем плитку, пробормотала совсем уж под нос.         Мне тоже нужна помощь…         Эта мысль разорвалась с оглушающим треском – вместе с запоздавшим пониманием, что если Кир сейчас отправит ее восвояси, то плакали ее теории горючими слезами, а все до единой надежды окажутся не более чем глупыми, наивными заблуждениями. Этот шаткий карточный домик грозился рассыпаться со следующим порывом ветра. Как же не хотелось вновь ошибиться. Ведь будет больно. И тошно. К горлу уже подкатывало волнами.         — Минуту.         Не без усилия поднявшись, Кир скрылся на террасе, оставив ее в недоумении смотреть вслед. Организм искал способы сбросить напряжение, ставшее к этой секунде чрезмерным, так что Еся не долго думая отправилась нарезать круги по лужайке. Придомовая территория преобразилась, однако именно сейчас сосредоточиться на том, что именно он тут натворил, не представлялось возможным: голова опустела и была не в состоянии анализировать изменения. Даже Немилая Мила, что мельтешила среди кустов малины с той стороны забора, оказалась не способна привлечь ее внимание. Кир не ответил ни «да», ни «нет».         Ян, я попыталась… Честное слово…         Там, у сарая, образовалась целая куча колотых дров, а из старого пня у дорожки угрожающе торчал всаженный по самое некуда топор.       — Мята или смородина? — донеслось со стороны дома.         — Мята, — наяривая, кажется, уже тридцатый круг, сообщила Еся газону.          Не пойдет он         — Тогда твой со Спанч Бобом.         Ей показалось, или в соседской малине прекратилось шевеление? Вскинув голову на голос, уставилась на Кира. Тот стоял на ступеньках – в накинутой поверх футболки ветровке, со связкой ключей на пальце, ярко-оранжевой детской курткой на локте и двумя тамблерами в руках. На одном стакане красовался, кажется, Дарт Вейдер, а на другом – желтая Губка с удивленно распахнутыми голубыми глазами. Та самая, которая со дна морского.          Это чай?.. Мне?.. Ты идешь?..         — В Чехове купили, — протягивая ей термос, пояснил он, — вместе с чашками. Да, как выяснилось, мы те еще барахольщики, — «Мы»... — Возьми, пожалуйста, а то дверь зубами закрывать я пока не научился. Но чую, не ровен час.         Только тут Еся осознала, что замерла посреди лужайки, как сурикат в стойке, и неотрывно смотрит на стакан с прорезиненной голубой манжетой, что прячется под длинными пальцами.         — А-а-а… Да… Спасибо… — пробормотала она, кидаясь забрать Боба. — То, что нужно.         Неожиданно. Неожиданно горячими оказались пальцы. Мимолетного касания хватило, чтобы успеть обжечься, вновь почувствовать биение пульса, встревожиться, подобраться, внутренне отпрянуть… И испытать смутную потребность в тепле, которого обещала себе больше не искать.         Про нее с детства говорили, что она дикая. Это правда. Она не помнит чужих ладошек, только широкую и прохладную папину, мягкую мозолистую бабушкину и маленькую Танькину, не помнит себя в надежных затяжных объятьях – в ее семье подобного чурались и приучили не искать рук. Олег? О его ладонях вспоминать неприятно и потому не хочется. Этот урок выучен, пусть и с опозданием, пусть на его усвоение и потрачено пять долгих лет. Выучен, и неутешительные выводы сделаны: в ней столько брешей, трещин и уязвимостей, что она станет легкой добычей для кого угодно.          Так вот, Олег… Они расстались, и затаившийся в сердце холод стал вездесущ, и захватил все ее жизненное пространство. Вот тогда Еся наконец поняла, почему так долго за него держалась. Все оказалось до смешного просто – как и все, она нуждалась в человеческом тепле. Так сильно, что ради возможности по ночам согреваться в его руках терпела то, что ни один здавомыслящий, психически крепкий человек терпеть не станет.          Вот только тепло ее избранника оказалось мертвым. Фальшивкой, далеким зимним солнцем, яркой лампой – всего лишь температурой тела, но не живым огнем раскрытой навстречу души. Пять лет она обманывалась, думая, что оно – настоящее, что у них все так, как и до́лжно. Таким, как она, попасть в ловушку тепла тела проще простого, а выбраться из нее может стоить себя.         И это она поняла тоже. Поняла хорошо.  

. .

      Ноги на автомате несли Есю тысячекратно хожеными маршрутами. Обычно на прогулках она чувствовала себя расслабленно и думала о своем, но сегодня напряжение ее не оставляло. Они вышли на Бетонку, что полуторакилометровой прямой стрелой тянулась до самой трассы, и глаза неотрывно следили за Яном. В компании Жужи мальчишка уж больно осмелел: успел ускакать метров на сто и, кажется, пока не планировал поворачивать назад. То найдет дырку в заборе и сунется на очередную линию, то в распахнутые ворота юркнет. То в кусты, то в канаву, то к пожарному пруду. Сумерки над головами сгущались, и следить за Яном теперь помогали лишь вспыхнувшие окна домов и фонари, в свете которых время от времени мелькали два пятна – оранжевое побольше и бежевое поменьше.­­ Да лай подсказывал: сообщая о местоположении двух детенышей, периодически тявкала Жужа. А так бы…         А рядом шел Кир. В данный момент их разделяли разъехавшиеся стыки старых плит: Еся заняла левую сторону дороги, а он правую. Пятнадцать минут назад, на территории «Белой речки», чей председатель отказался вешать замок на входную калитку, их разделяла широкая полоса покрытой вечерней росой травы. Полчаса назад, на Асфальте, их не разделяло ничего, но Кир все равно выдерживал дистанцию, а она ловила себя на мысли, что расстояние он определил идеально. Не слишком большое, не как незнакомцы, но и не незначительное – в самый раз. Этого полуметра хватало, чтобы чувствовать защиту компании и не испытывать тревоги при мысли о вероятности случайного соприкосновения рукавами.          Вот кто сохранял удивительное спокойствие. Казалось, Кира совершенно не волновало, насколько далеко убежал его племянник. И буквально секунду назад он в очередной раз это доказал:         — Расслабься. Пусть исследует мир, давно пора.           Настроение его выровнялось, по крайней мере, в интонациях не проступала прежняя солоноватая горечь, а из глаз исчезла вселенская чернота. И пугающие вопросы прекратились. Оказывается, в его обществе могло быть удивительно легко.          — Это в тебе инстинкт охотника говорит, — поежившись и обхватив себя руками, проворчала она. — А мой инстинкт говорит, что детенышей надо оберегать от опасностей.           Кир цокнул:          — Я в его возрасте по стройкам и крышам старых гаражей с братом лазил. И ничего – жив-здоров, как видишь.           Мысленно признав, что искренне рада данному обстоятельству, Еся покосилась на своего спутника. Они гуляли уже почти час, и за это время ей удалось кое-что о нем выведать. Например, что он родился и живет в Москве. Что пять лет назад мать уехала ухаживать за бабушкой в Базарный Карабулак и возвращаться в столицу не планирует, потому что «столица на нее давит». «Но если бы не уехала, я бы сам свалил». Что родители уже десять лет в разводе. «И всем стало легче». Что у его мамы красивое имя – Ясмина. «А об отце не хочу». Что детей в семье было двое. «Один – “шило в жопе”, а другой “ни то ни се”». Что программист, работает на удаленке, пишет на Ruby. Что ему двадцать восемь.          Стало быть, почти ровесники.          Ей пока что двадцать семь, но частенько кажется, что пятнадцать. Она абсолютно дезориентирована, четкого курса нет, масштабных целей – тоже, точные ответы так и не пришли, и она двигается наощупь куда придется. А Кир… Кир производил впечатление человека, который знает, чего хочет. На «шило», честно говоря, он походил мало, хотя стремительное преображение их участка заставляло в своем выводе сомневаться. Однако на «ни то ни се» не походил тем более. Ей пока не доводилось встречать на своем пути настолько загадочных и ярких личностей, хотя, если начистоту, путь ее напоминал пустынную дорогу, на которую другие люди выходили редко, так что и сравнивать особо не с кем.          — И вообще, каждый мужчина – это случайно выживший мальчик, — внезапно продолжив мысль, хмыкнул Кир. И протянул руку: — Давай-ка.         «Давай-ка», — это он, видимо, о термосе с чаем, который она давно прикончила и который, к слову, оказался очень кстати. Температура воздуха опускалась, казалось, с каждой минутой, душистый горячий напиток согревал, а Еся все это время чувствовала безграничное удивление и благодарность за заботу, к которой не привыкла. Он туда еще и лимон добавил. Как знал…         — Обнадеживающе… — отозвалась она, мрачнея. Протянула ему пустой тамблер и теперь искоса наблюдала, как Кир закидывает его в болтающийся на плече рюкзак. Звон металла о металл напомнил, что Дарт Вейдер давно уже там.         — Ну не выскочит же на него медведь, Сень, ну! — покончив с упаковкой термосов, возразил он.          Смешно тебе? Вообще-то, в нашем лесу кабанов видели, чтоб ты знал! А еще тут арматура прямо из плит торчит! И можно напороться! Особенно в темноте! А у пожарных прудов глинистый берег! А если он поскользнётся и…         Еся хмуро уставилась на своего спутника, но тот в ответ лишь недоуменно развел руками:         — Хорошо. Допустим, выскочит. Ну… Ну, тогда Жу-жа отважно вцепится монстру в глотку. Зачем еще, ты думаешь, она мне сдалась? Пусть охраняет.         Не сбавляя хода, Кир повернул голову, чуть склонил ее к плечу, закусил губу и лукаво воззрился на нее, будто сообщая: «И без тебя знаю, что звучит как бред, можешь не напрягать связки». А может, наоборот: может, он и ждал от нее какой-то реакции. Как назло, ничего остроумного на ум не приходило. Ветер бесцеремонно трепал пряди его волос, упрямо откидывая их назад и открывая вид на высокий лоб, и эта картина вызывала в ней тревогу, отзывалась ноющими ощущениями в районе солнечного сплетения и ускоряла биение сердца. Просто волосы, просто лоб, но производимый эффект напрочь лишал Есю способности мыслить ясно.           — Для начала, она щенок, — пониже натянув шапку, неожиданно надменно, тоном занудной училки, уведомила Еся. — И потом, ретриверы хоть и считаются охотничьей породой, но вообще-то выведены искать и приносить мелкую дичь, а не атаковать крупную.          В ответ раздалось уже предсказуемое фырканье:         — Грейнджер, разлогиньтесь.          Страшно смутившись, Еся спряталась за воротом куртки. Ну да, поддерживать шутки она действительно не умеет, а если ее и озаряет мыслью из разряда: «Вот как надо было ответить!», – то происходит это обычно, когда момент уже сутки как упущен. В основном же она теряется и начинает нести всякий вздор, вот как сейчас. Да и… На ком тренироваться-то?         — Я слышал ваш разговор, — вдруг совсем другим, севшим голосом произнес Кир. — Все-таки слышал… — Я хотел сказать, что... рад, что у Яна появился такой друг. Спасибо.         Атмосфера непринужденности осыпалась осколками в мгновение ока, уступая место вязкому молчанию. За какие-то секунды растерянная Еся успела задаться миллионом вопросов. Почему именно сейчас? Потому что Ян далеко? Потому что решился отпереть дверь? Потому что все-таки трудно? Не понимает, что делать? Ему нужна помощь? Совет? Поэтому три дня не показывался? Отплатил доверием за доверие?          Как бы то ни было, его скупая благодарность звучала более чем искренне. И стало немного теплее.         — Расскажи о своем брате… — кое-как поборов желание ограничиться коротким кивком, неуверенно попросила она. — Пожалуйста…         Не то что Еся не хотела знать, наоборот – очень, очень хотела! Но опасалась. В отличие от Яна, чья душа, несмотря на трагедию, оказалась по-детски открыта нараспашку и только, казалось, и ждала, когда ее согреют, Кир мог тут же отшатнуться, дать ей понять, что это уже не ее дело, и указать место. Болезненного щелчка по любопытному носу боялась. Вот только вся ерунда в том, что ее опасения – обоснованные! – меркли перед порывом вновь попытаться протянуть руку. Он же пока ни разу не оттолкнул. Точнее...         — Ты уже все это от Яна слышала, — простужено отозвался Кир. — Он все сказал, мне нечего добавить.         Я тебе не верю         — Конечно есть.          Послышался длительный шумный вдох, протяжный выдох, а после надолго настала тишина. Он все так же держался на расстоянии полуметра, и Есе страшно было повернуть в его сторону голову, поэтому она смотрела прямо перед собой, на два плохо различимых пятна, молча демонстрируя готовность слушать.          И все-таки он сдался.         — Мы с ним… совсем разными были, — лишенных инотаций голосом начал Кир. — Он был старше почти на шесть лет. В июне... бы тридцать четыре отметили, — Такой молодой… — Яна воспитывал один, мамашка не справилась с зависимостью и отправилась к праотцам, — Какой… Кошмар! — Яну тогда два исполнилось. Но Тимур… — Тимур… — Он его раньше забрал. Боялся, что она парня угробит. Все к тому шло… Ей на ребенка похрен было. Так жили, без штампа в паспорте. Такое… — вдох. Выдох. О том, что Киру тяжело подбирать слова, говорила манера речи: рубленые предложения заполнялись затяжными паузами, готовые вот-вот оборваться, осы́паться разрозненными звуками и повиснуть в воздухе вечной тишиной. — Не знаю, что рассказать. Это не рассказать. Он был удивительный, столько энергии... Веры в людей, — Даже тембр поменялся... Тебе мучительно... Прости…— Почему-то – в меня. Постоянно тыкал палочкой, заставлял двигаться куда-то... Учил жить… Если бы не он, я бы так и остался… Ладно, — как-то нехорошо усмехнулся Кир. Он говорил, и голос его ломался на запятых и троеточиях; он звучал то стихающим, то набирающим силу дождем, он звучал барабанящими по жестяному отвесу тяжелыми каплями воды. Горем и смирением. А она по-прежнему страшилась на него смотреть. — Всегда смеялся, даже когда откровенная хрень вокруг творилась. Даже когда по пи… по одному месту у него все пошло. Не боялся вообще ничего. Однажды за мать так отцу врезал… Охренели все, кроме него… Он даже профессию выбрал… — Кир, кажется, матюгнулся себе под нос, однако настолько беззвучно, что Еся не разобрала смысла. — Правда, как Ян у него появился, перестал совсем уж опасно трюкачить, а то это ж вообще… — «Трюкачил»? — Без башки, клянусь... Мама не знала. Для нее он все это время пиаром на удаленке занимался. Легенда такая у нас для нее была.         Замолчал. Сложно ему давалось, его угасающий голос она привыкла слышать заряженным. Гравий и крупные камушки летели из-под мысков его кроссовок на обочину: за последние минуты Кир их туда отправил бессчетное множество.         — А на самом деле? — пнув камушек под собственным кедом, рискнула уточнить она. Вопрос прозвучал тихо, но на той стороне, к счастью, расслышали.         — На самом?.. Знаешь, домики такие маленькие на природе? Эко-отели. Вот их начал строить, — отозвался Кир бесцветно. — Бывший сокурсник его втянул, а потом при первых проблемах из дела вышел. А Тимур остался. Ему же все по плечу, — с неожиданной злостью выплюнул он. — Все заработанное туда вкладывал, в долги влез, меня просил не париться и матери не говорить. Говорил, типа, что со своими проблемами сам разберется и что вообще не проблемы это, — голос окреп и зазвучал трескуче, отдаваясь в ушах помехами и оседая в душе тревогой. — Я ему предлагал! Предлагал деньги! Предлагал попробовать инвестировать, лекции готов был на эту тему читать, это же доход, если не тупить... — Кир… — Он не хотел. Ну… Точнее, однажды по моему настоянию попробовал. Там криптобиржа на IPO выходила. Все прогорело, ну, он и забил. Типа, не его. В ту ночь он на смене был как раз, каскадерил. Он отписывал мне всегда потом или отзванивал, но не в тот раз. В тот раз не он позвонил…         Кир… Невозможно...       Кир замолк, Еся сбавила шаг, однако не проронила ни слова. Второй раз за несколько дней ей приходилось принимать чудовищный по силе удар, и душа плакала от осознания собственной беспомощности. Она сама захотела, сама просила, сама подставилась. В голове завихрялись мысли, она боялась их растерять, но еще сильнее боялась сбить его настрой одним неуместным комментарием… В груди щемило точь-в-точь, как когда она говорила с Яном. Только Яна можно было крепко обнять, гладить по голове и шептать в душистую макушку слова утешения; баюкать его, прижимая к самому сердцу и мерно раскачиваясь взад-вперед, а здесь…         Ему еще нравились утки…         — Всегда говорил: «Защищай то, что любишь»… — глухо пробормотал Кир. — Не знаю, что он той ночью защищал. Но это не стоило его жизни… Не ножевого, — Господи… — Он мне Яна тогда на выходные подкинул, типа, дела, смена… Когда Ян у него появился, это ж вообще… Трындец, я, честно, не думал, что он может быть вот таким. Крутой брат, любимый сын, душа компании, а теперь еще и отец охрененный… Как так?.. В «кенгуру» его таскал, прикинь?.. — Забавно… — Одни ножки, ручки и голова в шапце торчали. И такой довольный был, главное… Как будто весь смысл жизни в этом «кенгуру», — Конечно… — Блин, я не знаю, короче! — резко вскинув голову, Кир уставился перед собой. — Мы с ним во всем разные, как два полюса. До сих пор поверить не могу, что он просто взял… Просто… И… Взял и… Сука, блядь! Извини…          — Все в порядке, — поняв, что все-таки придется откликнуться, отозвалась Еся. — Ты ведь его любил, он много для тебя значил.         Возникшую паузу разорвало неожиданно пустым и отстраненным:         — С чего такие выводы?          Что?.. Ты шутишь?.. Ты же сам только что…          Кир спросил так, будто только что ничего в нем не дергалось и не обрушалось. Так, будто уточнял, что купить в магазине. Словно желал своим равнодушием – деланным! – разуверить ее в ставшем очевидным. Или словно что-то осознал и теперь пытался поспешно захлопнуться. И от этой холодности, от этой провальной попытки напустить тумана туда, где все проявилось кристальной ясностью, от этой внезапной фальши дернулось в ней… Такой дикий вопрос, с учетом прозвучавшего секундами ранее. Странный, необъяснимый, разве мог Кир задать его всерьез? Как отвечать, Еся не понимала. Если к разговору с Яном она долго готовилась и перелопатила кучу статей, если в случае с Яном приблизительно представляла, чего можно ждать, то с Киром мгновенно ощутила себя в тупике, куда ее намеренно загнали. Судорожно искала и не могла нащупать правильный ответ. А время поджимало.         Потому что Яну с Жужей надоело лазить по канавам и дыркам в заборе, и теперь они ждали их у заброшенного продуктового ларька, что делил Бетонку примерно на два одинаковых по протяженности отрезка. Стальную конструкцию сверху донизу украшали граффити, так что мальчишка подвис, их разглядывая, между тем как расстояние между ними неумолимо сокращалось.          — Ну… Потому что ты взял Яна, поэтому, — понизила она голос. — Ты ведь опеку оформил?         — Его бы упекли в детдом, поэтому, — чуть помедлив, все также бесстрастно отозвался Кир. — Временную, всего лишь на полгода.         Пытаешься в чем-то меня убедить?..          Еся сбавила шаг. Как же не вовремя Ян выдохся! Сейчас каждый метр играл роль.         — Его наверняка могла бы забрать твоя мать, — еще тише возразила она. — Я уверена, что она бы не отказалась от родного внука. От сына своего сына…         Кир глянул странно. В густых сумерках выражение его лица не читалось, лишь два омута на месте глаз отражали свет фонарей, но атмосфера вокруг менялась вместе с температурой воздуха. Уютно-безмятежная – тревожная – сгустившаяся – удушливая…          — Она в поселке живет. Что ему там ловить? — пожал Кир плечами. Каким же в этот момент он был… холодным и не настоящим. Хотелось развернуться всем корпусом и, бесстрашно глядя прямо в черные дыры, четко и доходчиво объяснить: «Я. Тебе. Не верю». Резко вздернуть занавес, который спешно обрушили перед ее носом, испугавшись, вестимо, что показали ей слишком много себя.         Конечно же, так она поступить не могла. Как на минном поле с повязкой на глазах очутилась, и куда двигаться, подсказывал только его безучастный голос. «Шаг влево. Теперь два вперед. Три направо. Нет, Сеня, направо – это в противоположном направлении. Увы, ты умерла и выбыла из игры».          — Ну вот. Выходит, ты сделал это, чтобы у сына твоего брата было будущее… — чувствуя под ребрами бешеный разгон сердца, с упрямством барана констатировала Еся. — Ты сделал это для Тимура.         Уже сама не понимала, какую пургу несла. И ругала себя за каждое слово: этих «птичек» не поймать, не загнать назад в глотку. Вылетая, они стремительно вонзают когти в чужой мозг и могут начать его выклевывать. Самое ужасное, что клевать они способны годами, десятилетиями, они способны свести с ума, их может оказаться невозможно прогнать. А Кир… А Кир сейчас идет рядом и, возможно, поражается ее глухоте. Или глупости. Наивности. Или еще чему. Или жалеет, что поддался на просьбу и рассказал. Или чувствует себя эгоистом, думавшем в тот момент вовсе не о брате. Может, она только что резанула по больному. Может, она грубо лезет не в свое дело. Может, только что она звучала нагло, или неуважительно, или излишне самоуверенно, или…         Сдавленный голос разрезал тишину в момент, когда ей стало казаться, что больше его не услышит.         — Да, много значил. Ближе не было. А защитить то, что дорого, не смог. Он тупо игнорил… И я… Я забил.         Ты винишь себя?..         Догадка раскатилась в голове громом, оглушила сознание и охватила все тело волной лихорадки. Она не могла предположить, что за обрушенным занавесом ее ждет та самая, уже замеченная сегодня в глазах, беспросветная чернота.  Вот что это... Чувство вины.         — Из меня папашка, как из Байдена марафонец, — накидывая капюшон ветровки, пасмурно продолжил Кир. — Вот Тимур другое дело. Ну… Он на мне тренировался, а я тот еще был... экспонат. А у меня это не получается, я вообще без понятия, как с ним надо, и, главное… — Кир на мгновение запнулся, словно совершая над собой усилие, но все-таки продолжил: — я не из тех, кто… Короче, это не для меня. Никогда не мечтал. И даже не думал в ту сторону. Меня дети вообще раздражают, и планы были совсем другие.         Звучал он удрученно.         А тогда ты говорил, что тебе «нормально»… Обманщик. И после этого ты еще пытаешься лить мне в уши? Если не ради брата, то ради кого тогда?         — Какие? — затаив дыхание, полушепотом спросила Еся. Себя в этот момент она чувствовала охотничьей собакой в стойке, ни больше ни меньше. «Сеня, дичь!» Уже не могла себя остановить, хотя точно стоило. Определенно – стоило! Однако чем больше Кир показывал, тем основательнее и крепче становилась шаткая конструкция из домыслов, что она успела понастроить за минувшие недели. Все, чего она сейчас желала – точек, а не вопросительных знаков.         — Карьера. Эмираты или Европа. Путешествия. Когда-нибудь – своя компания. Такое. Да-да, знаю: типичное эгоистичное, бессердечное свободолюбивое мужло, — саркастично фыркнул Кир.         — Такой бред… — разочарованно буркнула Еся под нос. Она не хотела ноток расстройства, но они сами прорвались на выдохе. Вот как, значит, ему кажется, он в чужих глазах выглядит? Вот так, значит, да? Он что, считает, что она его осуждает? Или он всерьез так о себе думает?         — Ну… Извини, что не оправдал ожиданий, — Что?! Ты не… — Я их никогда не оправдываю. Так, просто. К сведению.          Ты не так понял!         Расползшаяся по его лицу улыбка походила вовсе не на улыбку, а на ее гипсовый слепок, дешевую имитацию. И смятение от его признаний вдруг сменилось желанием стукнуть, да побольнее. Однако глухое раздражение гасилось пониманием, что стереотипы, которые Кир присвоил ее восприятию, не помешали ему сознаться в «грехах». И это поражало. Обычно люди стремятся выглядеть лучше, а не хуже. Разве не естественно желать нравиться другим? Кир же, судя по всему, относился к тем уникумам, которые понравиться не пытались, наоборот. Он будто сразу вывешивал предупреждающие знаки... «Не подходи, шандарахнет».          — Бред про эгоистичное бессердечное мужло, — останавливаясь метрах в десяти от Яна, вполголоса пояснила Еся. Себя она чувствовала так, будто ее втянули в неведомую игру навылет, забыв оговорить правила. — Дом ты бы не снял, будь это так. Ты был бы в Эмиратах, а он…         — Может, я природу люблю, почем тебе знать? — хмыкнул Кир. Внезапно зазвучал весело и потому снова фальшиво.          Еся встала как вкопанная.          Не надо. Пытаться. Меня. Разубедить! Понятно?! Поздно! И себя не надо тоже!         Вновь захотелось чем-нибудь его огреть. Схватить за плечи и вытрясти из него! Только что? Что вытрясти?.. А эти его постоянные ухмылки – это что? Попытки показать, что ему «нормально»? Что «пофиг»? Сегодня с ним творилась какая-то жесть, какая-то жуть в нем сидела, и понимание, что она не способна увидеть эту жуть воочию и ее опознать, пугало сильнее выражений его лица, дурных вопросов, дегтя в глазах и попыток выставить себя в самом неприглядном свете.           Пройдя вперед еще немного, Кир заметил, что она остановилась, развернулся, надменно вздернул подбородок и испытующе уставился на нее. Еся по-прежнему не могла понять, что это. Провокация? Ожидание вердикта суда? Очередная проверка на вшивость? Он защищается? Ищет помощи? Издевается? Закрывается? Кричит? Каковы правила этой игры? Из-под капюшона на нее вновь смотрели черные угли глаз.           — Какая разница, где круглосуточно ломать глаза об экран – в квартире или в деревне? — пытаясь выдержать испепеляющий взгляд, процедила она. Губы уже дрожали. — Все одно. Жужа… Мороженое… Участок ваш…          — Что «Жужа», «мороженое», «участок наш»? — приторно улыбаясь, нараспев передразнил Кир. Теперь в его голосе, отражаясь на лице, звучала откровенная насмешка. — Это все хер-ня, Сеня. Этого мало.         Мало? Мало?! Ты меня не победишь… Поздно         Казалось, он реагировал тем ярче, чем сильнее Еся распалялась, пытаясь донести до его сознания, что что-то понимает. О, это была престранная актерская игра. Сродни детскому «Крокодилу», только угадать нужно не животное, птичку, мультяшного героя и прочую фигню, а истинные человеческие чувства. Ей казалось, он только и ждет. То ли ее промаха в молоко, то ли попадания в яблочко. Правда! Как будто, стоя прямо перед ней в непринужденной позе – отправив руки в карманы ветровки и полностью расслабившись, – приглашал стрелять. С двух шагов, почти как на дуэли. Будучи полностью уверенным, что она промажет. То ли ее испытывал, то ли себя. То ли обоих.         Может, он знал, что в обойме ее пистолета нет пуль?           — Кир, ты ведь понимаешь, о чем я, — взмолилась Еся. — Не прикидывайся и не заставляй меня произносить это вслух.         Его рот скривился в изломанной ухмылке. Положа руку на сердце, в темноте, в тени капюшона, в отсветах фонаря эта вымученная усмешка выглядела жутковато.         — Вообще не понимаю. Но заставлять не стану.          А уже через секунду отступил на шаг и, отвернувшись, позвал в наползшую ночь:         — Ян! Дуй-ка сюда! Ручки в ножки!         Ну всё…          Вновь развернулся к ней – с потерянным, по-детски беспомощным выражением лица. Он сбивал с толку! С ума сводил! Она не понимала! Это что, очередная маска? Новая роль? Уже не маска? Уже не притворяется? Это так боль в нем проступает наружу? Что это?.. Зачем он пытается сбить ее с толку и со следа? Не понимала…         Это тебе не маленький мальчик… Он не распахнется навстречу… Не покажет…         — Пошли домой, — обреченно выдохнул Кир. — Холодно.         Понимала Еся только одно: с секунды на секунду она проиграет в этом абсурдном бою. Если уже не проиграла. Ведь голова требовала образумиться и оставить человека наедине со своим горем, а сердце уже фактически смирилось с поражением. Это Ян был открыт, а Кир – как задраенная и ушедшая на дно субмарина.          — Я вижу, что ты лучше, чем себе кажешься, — собрав остатки веры и сил, выпалила она. — Или чем пытаешься казаться! И не все равно тебе! Вот ни разу, нигде! И делаешь ты, что можешь! Тем более не мечтал! И в том, что случилось с твоим… При чем тут ты? А с такой паршивой игрой, как сегодня, ни один театральный тебе не светит! Никогда! Вообще забудь! Ясно тебе?! Навсегда забудь! Все, сказала! Доволен?         Коленки дрожали и голос тоже, легким не хватало воздуха, ее бросало в жар, а там, под тенью капюшона, сверкали глаза и медленно-медленно ползли на лоб брови. Секунды тишины ощущались вечностью.         — Тише, тише… Не ждал я от тебя такого, Сеня.          А чего?! Иди ты знаешь куда?!          А потом… Потом следом за бровями потянулись уголки рта. Это была особая улыбка. Еле проступившая, такая же по-детски растерянная и беззащитная, как и выражение его лица. Обезоружившая, честная. Ей предназначенная… Трактовать ее уже не представлялось возможным, она гипнотизировала и приносила чувство неимоверного облегчения. Как гора с плеч, как инъекция обезболивающего в мышцу сердца. Как опасная доза мощного успокоительного… Убийственная. Воздуха не было.         — Прости. Сложные дни, — пряча взгляд в изъятой из кармана пачке сигарет, пробормотал он. — Но сейчас вроде... Спасибо, в общем.         Очень сложные… Кошмар какой-то просто…         Если бы совсем немного сократить дистанцию… Чуть-чуть… Чтобы теплее… Нет, чтобы все-таки стукнуть… Чтобы… Нет, это было чересчур... Казалось, мгновение, и ее накроет. Навзрыд.         Ян попытался прошмыгнуть под рукой Кира в ее сторону, но тот отработанным движением притормозил его за плечо, уверенно прижал к бедру, а в следующее мгновение – она готова поклясться, что видела это собственными глазами! – тыльная сторона кисти мимолетно коснулась кончика маленького носа. Еще секунда, – и развернул к себе, и натянул по самое некуда съехавшую на затылок шапку, накинул капюшон и задраил молнию куртки до подбородка, лишь глазюки видны и остались. Вновь развернул и легонько подтолкнул племянника вперед. Ян – живая копия Кенни из «Южного парка» – послушно последовал заданным курсом, достиг Еси и спрятал озябшие пальчики в ее ладони.         — А… — задрав подбородок, начал мальчуган. Но зевнул во весь рот и забыл, что хотел спросить. Налетевший порыв холодного ветра стряхнул с Еси оторопь.         — А чего ты ждал? — кое-как выдавила она из себя евший поедом вопрос. — Расстрела у стены? Да?         Кир лишь нахмурился да плечами повел. А потом время встало. Сощурившись, он сделал пару шагов к ним с Яном, достал из кармана ветровки руку и протянул к щеке. Не к Яновой, к ее! Волна ужаса, взметнувшись ввысь, потопила и поволокла по дну; Еся инстинктивно дернулась в противоположную сторону, и кисть озадаченно замерла на полпути к неведомой цели. Отмерла и все же невесомо коснулась пряди у лица.           Нет, пожалуйста, не надо… Не трогай их…  Не смотри туда…         Еся оцепенела, застывшие легкие наполнила тяжесть свинца, а левая скула заполыхала огнем. Уповать не приходилось даже на темноту, ведь они стояли в пятне фонаря. Никто – никто! – включая ее саму, не мог принимать это равнодушно. Люди пугались, люди брезговали. Оценивали, дразнили, судили, отшатывались, прятали взгляды. Жалели. Она скрывала его специально, скрывала неосознанно, но иногда, улучая момент, он себя обнаруживал, и тогда…         — Хм… Ива, что ли? — Что?.. — Другое привиделось.         Что?.. Боже…       — Медом пахнет. Прикольно, — поднеся к носу нечто, констатировал Кир.         — А что это? — подал голос Ян. Звучал он вяло, но даже усталость не смогла усыпить детское любопытство. Еся же чувствовала себя каменным изваянием с живым сердцем, что колошматило в ушах на немыслимых скоростях. Смотрела на Кира и сквозь Кира одновременно.         — Мохнатая гусеница, — усмехнулся тот. — Природа Сеню любит.         Кое-как справившись с настигшим параличом, Еся навела фокус. Над подушечками сомкнутых пальцев, что Кир держал прямо перед ней, возвышалась длинная пышная «сережка» вербы. А она все глядела и глядела, широко распахнув глаза, боясь растерять неясные, но такие яркие ощущения и сморгнуть кадр. Теплое и живое в мерзлоте ее жизни – этот мальчик, эта почка, эти пальцы и ее имя в исполнении этого человека. Кажется, она показала ему… Показала, что… Что он о ней подумал?  

.

        — Мы тебя проводим, а то уже темно. Да, Ян?       — Ага.         Высоко поднятый скульптурный подбородок и гордый профиль, Ян, с подачи Кира покорно занявший место посередине, четко выверенный метр расстояния и наставшая тишина сообщали о том, что невольно оговоренные правила приняты. Она только что добровольно отказалась от обогрева, который способна подарить лишь распахнутая навстречу душа.

.

      Она же обещала себе больше не искать тепла. 

.

      Совсем холодно.

.

        Дурочка.