Лабиринтами иллюзий

19:30 От кого: Кирюша: Когда с Джоем познакомишь? У меня товар в корзине протух ждать оплаты.         Вот зараза! Как чуешь!   19:31 Кому: Кирюша: Обернулась, чтобы убедиться, что тебя там нет. Тебя там нет. Откуда ты знаешь?   19:31 От кого: Кирюша: Я про тебя все знаю, подружайка, потому что знаю тебя 15 годиков. Ну так что? Нам с Янчиком не терпится потискать хорька.   19:32 Кому: Кирюша: Ну ты и засранец, Аверьянов! Ты что, реально такого обо мне мнения?   19:32 От кого: Кирюша: А ты разве не такая? Я ж 15 годиков тебя знаю, Самойлова, должна понимать, что это срок для выводов.         Семнадцать ты меня знаешь   19:33 От кого: Кирюша: Побереги зубную эмаль, сотрешь   19:33 От кого: Кирюша: Не криви рот. Улыбайся         Сука! Да где ты есть?   19:33 От кого: Кирюша: Я далеко, не переживай)   19:33 От кого: Кирюша: Закрой глазки, дыши глубже. Глубже… Выыыдох, Самойлова.   19:34 От кого: Кирюша [аудиосообщение]: Полегчало? Тогда слушай сюда. Мне тут статейка на глаза попалась. Так вот, там говорится, что проблемы в отношениях часто возникают потому, что мы сами не знаем, чего хотим и что нам надобно для счастья. Как тебе такое, Анечка Самойлова? Второе: не умеем разговаривать словами через рот, просто копим и копим обидки, а потом на ровном месте взрываемся на сволочь, посмевшую повесить туалетную бумагу свободным краем к стене. Ну и третье: даже если мы думаем, что умеем разговаривать словами через рот, говорим мы не так: тыкаем, обвиняем, орем, оскорбляем, а еще не доносим до этих недоумков свои чувства и потребности. Они, типа, сами должны догадаться, они же мысли умеют читать, у нас же у всех лица с субтитрами. И вот я думаю, Самойлова…         Голос Кирюши звучал на удивление умиротворенно, местами даже вкрадчиво, что наводило на мысли о том, что, где бы он ни находился, у него наконец все неплохо. А многозначительная пауза, повисшая в конце войса, а также внезапно затихший чат, видимо, призваны были дать понять, что все, что собирался, он сказал. А думать полагается ей.   19:37 Кому: Кирюша: Аверьянов, у меня к тебе единственный вопрос. С каких это пор тебя интересуют межличностные отношения?   19:38 От кого: Кирюша [аудиосообщение]: С тех пор, как я перестал наблюдать тебя в своей жизни, в полной мере осознал причинно-следственные связи, охренел, ужаснулся и в очередной раз поклялся себе до такого не докатиться. Такой ответ тебя устроит, Анютик? Мне надо вернуть тебя в строй, поскольку без тебя мне как-то хероватенько, так что это чистый эгоизм. Не думай, что я думаю о тебе. Я думаю только о себе. Как всегда.         Ты ж мое солнышко…   19:39 От кого: Кирюша [аудиосообщение]: Причем вернуть тебя в строй мне надо как-то так, чтобы ты по дороге назад случайно не убилась об отбойник в попытке удержать управление над своей жизнью. Я хз, как этого добиться, но мне ты нужна живая, так что я не переломлюсь почитать на тему. Скажи мне честно: ты поняла, чего хочешь, Анька? Говорила об этом виновному в твоих бедах? Он как бы точно в курсе? Без наездов говорила?         Ну… Не уверена… Что-то говорила... По-всякому   19:40 Кому: Кирюша: Вообще-то, я ребенка хотела! И говорила, да! Но на меня его инстинкты не распространяются! Он не видит во мне мать своих детей, Кирюша, вот и все.   19:41 От кого: Кирюша [аудиосообщение]: У человека нет инстинктов, Ань, нет таких жестких врожденных схем поведения, как у животных. Наши действия – результат обучения и опыта, а не генетической программы. Может, у твоего мужика детская травма, про которую ты знать не знаешь, и он с тех пор зарекся. Я, если что, тоже не хотел. И точно знаю почему. И тебе объясню, чисто для понимания. Чтобы эти ни в чем не повинные детки лишними мне не стали, как я сам когда-то стал. Информация к размышлению.   19:42 Кому: Кирюша: Я не поняла, ты на чьей стороне, Аверьянов?   19:42 От кого: Кирюша: На стороне здравого смысла.         Здравого смысла?          На дворе разгар июня, а в ней за это время и толики ясности не прибавилось. С тех пор, как Костя собрал манатки и вышел в дверь, она больше себя не слышит: вместо четкого понимания, что делать дальше, в голове шумят помехи, вместо смирения с новыми обстоятельствами, в которых рядом нет близкого, сердце все чаще заходится в тревоге, что еженощно лишь усугубляется, вытягивая из нее все жилы. Состояние беспокойства стало обыденным, она с ним породнилась, и душа тоскует по временам, когда дом был Домом. Ей не хочется возвращаться в пустую тишину, она не желает – отказывается! – оставаться наедине с собой. Что угодно, только не одиночество. С собой вдруг стало тошно.         Надо ли разводиться с одним и расходиться с другим? Она все ждет, ждет своего ответа, а ответа все нет и нет. Рассыпалась опора, внутренний каркас сложился кучкой железяк и ржавеет теперь под ветрами и ливнями. Она словно сошла с борта набравшего высоту самолета и зависла в полете, и твердой земли под ногами не предвидится.          Развестись с Костей – значит, навсегда отказаться от принимающих рук. Значит, позволить другой когда-нибудь в них согреться. Нет, сама эта мысль – невыносима. Он даже не наорал на нее за их совместную жизнь ни разу, ни сцены ревности не закатил. Почему? Кто превратит квартиру в дендрарий посреди вьюжной зимы? Она так привыкла к тому, что в вазах всегда стоят цветы, что перестала благодарить. Кто теперь скажет, что скучает? Кто возьмет отгул ради того, чтобы в сотый раз посмотреть на выступление из-за кулис и ободрить улыбкой? Кто усмирит разрушительное цунами и поможет отдышаться после изнурительного марафона? Всего этого так не хватает уже сейчас.         Разойтись с Егором – значит, предать себя.          — Анька, у меня десять минут. Что стряслось?         Сначала раздался голос, а через секунду, обогнув стол, на ходу стягивая с себя кепку, на стул напротив упал запыхавшийся Чернов. Выглядел он взъерошенным, ошалелым и, пожалуй, даже несколько одичалым, а нетерпение в глазах добавляло живописной картине красок.         — Просто хотела узнать, все ли у тебя… у вас, — поправила себя Аня, — нормально?         — Вполне, — небрежно поведя плечами, отозвался Егор. Аня перевела взгляд на гарцующую кисть: длинные пальцы в широких кольцах отбивали рваный ритм по столешнице, сводя на нет его «да».         Не похоже         — Ну… Окей, — вяло кивнула Аня, собираясь с силами. Растрачивались они впустую – на попытки сохранить хорошую мину при плохой игре, в то время как вложить их следовало в единственный, но ощутимый удар. — Рада, раз так…         Врушка…         Не понимала, как вернуться в состояние, где была искреннее счастлива за него и спокойна за себя.          Егор недоверчиво вскинул брови. Нахмурился выразительно, как только он и умеет, и запустил пятерню в свою шикарную всклоченную шевелюру. Кажется, теперь ритму его пальцев аккомпанировала стопа: уши отчетливо различали глухой стук из-под стола.         — Ты сорвала меня со съемок, чтобы сообщить, что рада? — бросив стремительный взгляд на часы, со скепсисом в голосе уточнил пока еще ее гитарист. — Это и есть то самое «трындец важное»?       Со съемок. Как-то она поинтересовалась у него, не узнают ли его светлый лик клиенты. На что он ответил, что стал работать под другим именем – и этого достаточно, чтобы отвести возможные подозрения. А если таки не прокатывает, то прикидывается, будто не имеет ни малейшего понятия, о ком ему толкуют. Говорит, пока удавалось облапошить.         Отлепившись от спинки кресла, Аня подалась вперед. Клялась ведь себе быть стойкой во что бы то ни стало, значит, должна. Да вот беда – «во что бы то ни стало» не выходит, выходит абы что.         — Извини, не придумала другой убедительной версии, — выстаивая под визуальным расстрелом, процедила она.          Из-под зафиксировавшихся на лбу бровей Егор сверлил ее взглядом, лучше всяких слов сообщающим, что спонтанное рандеву она назначила ох как не вовремя. Дело, однако, в том, что «вовремя» у них последнее время в принципе не бывает: он приносится на репетиции с опозданиями и уносится первым, а насущные проблемы стали ему, такое ощущение, до фонаря, что, честно говоря, невероятно раздражало. Хотя погодите-ка! Раздражало – неверное слово. Верное – вымораживало! Холод его равнодушия леденил ее кровь. Аня чувствовала, что если останется у штурвала их корабля одна, как это случилось, когда он ушел на три вечных года, то корабль утонет вместе с ней – и в этот раз хэппи-энда не случится просто потому, что героиня давно перестала играть главную скрипку в жизнях героев. Теперь она на третьесортных ролях, так что пусть тонет, не жалко.         Что, жить хочется? Ну, тогда спасайся сама.         — Слушай, когда проблемы у одного лидера, группа еще как-нибудь выплывет. Но когда у двоих… — взяв многозначительную паузу, Аня мрачно уставилась на Егора, — ты присутствуешь, но отсутствуешь, ты есть, но тебя нет. Последний месяц никакого вовлечения в наши дела я не наблюдаю. Тебе как будто вообще пофиг. Я хотела бы знать, что происходит. Справедливое желание, не находишь?         Чернов пропустил предъяву мимо ушей.         — Я нашел нам менеджера, — и глазом не моргнув, сообщил он. — Ты уже даже не зеленая, Самойлова, ты нежного трупного цвета. Новицкая сможет тебя заменить. Ну, или стать тебе правой рукой, это уж как решишь. Коммуникабельная, но скалиться умеет, своего не упустит, облапошить не даст, схватывает на лету – то, что доктор прописал.          — Ты сбрендил?! — задохнулась Аня. Его единоличное решение высеченной искрой упало на рассыпанный порох, и пожар негодования грозил с секунды на секунду спровоцировать оглушительный взрыв.          — Это ты уже, по ходу, сбрендила, — едва меняясь в лице, парировал Егор. — Что, думаешь, бессмертная? Думаешь, отличный план – угробить себя на работе, раз другие заботы отвалились?          Тебя бы с Киром познакомить, вы бы спелись         Холодный огонь, продолжая разгораться в синих глазах, лишал крох самообладания. Покрепче обхватив себя руками в тщетной попытке успокоиться, Аня откинулась на спинку кресла.          — Так, ладно, раз у тебя всего десять минут, а к этой секунде уже семь, то я жду объяснений, — процедила она. — Я тебя не себя позвала обсуждать.         Тонкие губы скривились в опасную ухмылку:         — А я воспользуюсь моментом.         — Егор! — возмутилась Аня. Восклицание больше походило на визг избалованной первоклассницы. А впрочем – плевать. Он ее вымораживал, замораживал, выбивал жалкий клочок земли из-под ослабших ног, перекрывал путь к спасению – должен понимать!         — Ну что, Ань? — предостерегающе нахмурился Чернов. — Не до репетиций мне сейчас, извини. Это временно, я вернусь в строй.         Там, в глубине его глаз, сквозь тучи мимолетного замешательства проступили блики солнца, а порыв северного ветра, которым ее окатило за секунды до, стих.         Вернется.         — Когда?         Ане нужен был четкий ответ на поставленный вопрос: в главной сфере жизни она чувствовала себя обязанной сохранить стабильность и контроль. Во что бы то ни стало! Хотя бы видимость стабильности и контроля, мать вашу! А он! Он! Ультиматумы ей ставит! Диктатор!         — Не могу сказать, — нехотя откликнулся Егор, вновь обжигая безучастным взглядом. Это значит, что он будет стоять на своем, чем бы ни кончилось.         В таком случае у нее для него плохие новости. И заключаются они в том, что в этот раз она не позволит себя кинуть. Трижды тонуть в одной и той же бездонной реке в ее планы на жизнь не входило.         — Почему? — требовательным, не допускающим невнятного ответа, тоном поинтересовалась Аня. — Снова собираешься повесить все на меня?         Она пожалела о сказанном уже через секунду: тогда основания «повесить все на нее» у Чернова имелись железные, более того, возвращаться в группу он не намеревался, о чем сообщил ей сразу и прямо, пусть и пьяно. Она не хотела лупить по больному, но вышло как вышло. Теперь только и оставалось надеяться, что сейчас он читает в ее глазах: «Прости» – и не проклинает за то, что она всколыхнула воспоминания о годах небытия. В любом случае, больше она его никуда не отпустит, пусть даже не пытается.         Но как же с ним сложно! Просто невыносимо, невозможно, немыслимо! Им так легко передознуться.         А противоядия больше нет. Выкинула в мусорный бак.          — Потому что я с таким пока не сталкивался, — со спокойствием буддиста признал Егор, и она выдохнула, понимая, что не задела. — Все меняется, Ань. И мы.         Секундное облегчение растворилось в новом всплеске раздражения: его завидное хладнокровие выводило из себя. Аня чувствовала, что не сдвинет этого барана с места, даже если вызовет на подмогу всю группу.          — Выкладывай, Чернов! Быстро!         — Я на гитаре ей поклялся молчать, — решительно мотнул он головой. — Сорян.         Прикрыв ресницы, Егор перекрыл ей доступ к лишней информации, однако уголки рта все же дрогнули – в той самой слегка глуповатой, растерянной улыбке, которую она однажды уже видела, и грудь стянуло раскаленным обручем смутной догадки.         — И сколько будет длиться твое молчание? — кое-как выдавила из себя Аня.          Не отвечать на этот вопрос ты наверняка не клялся…         Лишь бы уследить за лицом. Впрочем, в этот самый момент Егору на выражение ее лица было абсолютно плевать – схватив тренькнувший телефон, он скользнул взглядом по экрану и застучал ответ. Уле, конечно, кому же? Это остальные могли ждать от него привета по полдня, но Ульяна – не «остальные». Ульяна – то самое единственное святое в его жизни.          — Недель тридцать, — наконец вскинув глаза, хмыкнул Егор, и там, в синих глубинах, ослепительно полыхнуло солнце. — Плюс минус. Надеюсь.         Если она и хранила в себе последнюю каплю безотчетной надежды на то, что однажды между ними все может стать, как прежде, то прямо сейчас эту каплю выжгли жгучие лучи. Мираж исчез, являя взору уродливую иллюзию. Не станет. Никогда. У нее было девять лет, чтобы понять и принять: никогда. Даже сейчас, сидя прямо напротив, буквально в метре, он смотрел на нее и будто не видел, бродя мыслями где-то там. Он никогда – никогда – не будет рядом. Все, на что она может рассчитывать – десять минут его личного времени в момент, когда в ее жизни настает форменная жопа.         — Егор, слушай, я… — лгать не поворачивался онемевший язык. — Это же… Поздравляю...         Наверное…         Еле выдавила из себя хоть какие-то слова, еле уследила за мимикой и эмоциями. Но какое же облегчение вдруг проступило на его лице. Сейчас он походил на ребенка, который пообещал хранить секрет и которому это оказалось невыносимо тяжело. Напряженные мышцы расслабились, послышался выдох, и Егор, перестав терзать несчастный смартфон, устремил на нее прояснившийся взор. Не стало занавеса, которым он себя от нее защищал.         — Все идет не очень гладко, так что… — втянув воздух, Егор замолчал. Вновь схватился за телефон, отпустил его и поднял на нее помрачневший взгляд. — Еще переезд этот… Немножко не по плану все получилось. Так что я слегка выпал.         — Если ты про токсикоз, то я слышала, что это абсолютно нормальная штука, — растерянно пробормотала Аня. — Часто бывает.         Так себе попытка подбодрить, но честное слово – на большее она была сейчас не способна. Нет, это не зависть жрала ее поедом, это сердце разлеталось вдребезги, впиваясь во внутренности мелкими осколками стекла.         — Уля уже в больницу успела попасть, увезли на скорой прямо из клиники. А знаешь, где в это время был я? Угадай? — процедил он в ответ, и звучание его голоса больше всего походило сейчас на утробное рычание. — Сейчас все в порядке, но, если с ними что-то случится, я не вывезу, Ань.         Я… знаю. Я видела…         Человек, вновь обретший семью.         Уперев локти в столешницу, запустив в волосы сразу обе пятерни, Егор опустил голову и уткнулся носом в стол. А ей вспомнилось, как совсем недавно, вот буквально в начале мая, они во вьетнамской кафешке сидели, и она выуживала из него страхи. А теперь один из них оживал перед ней в режиме live. Интересно, в тот момент Егор уже был в курсе или не был? Это ведь, выходит, уже тогда… Нет, вряд ли был, в противном случае не согласился бы потратить на нее такое количество времени.         — Ты ведь не можешь разорваться, не можешь постоянно находиться рядом, ты же понимаешь, — попыталась подбодрить Аня. Да уж, стоило признать, что в такой ситуации группа поддержки из нее весьма посредственная.         — Не могу, — не поднимая головы, согласился он. — Значит, я должен быть там, где нужнее.         Нам ты тоже нужен…         — Все будет хорошо, я уверена, — Аня старалась, чтобы голос звучал соответствующе – оптимистично и твердо, но выходило так себе. Что неудивительно, ведь он застал ее врасплох, ошарашив новостями, и теперь она ощущала себя оглушенной тротилом рыбой. — Мы не в Каменном веке – это раз. Мы в столице – это два. Ульяна очень крепкая, сильная девочка, да и ты... держишь руку на пульсе. Это три. Вопросов к тебе у меня больше нет, — Есть, но ты его не услышишь… — один, последний. Тебя гоняют за шоколадками посреди ночи?         — Это жесть, Анька! — наконец подняв лицо и устремив на нее чуть захмелевший взгляд, Егор беззвучно засмеялся. — Я думал, все эти россказни – гонево, но… Ладно бы просто шоколадки, у меня этих шоколадок пруд пруди, — Не сомневаюсь — Там такой гурман проснулся, в башке не укладывается, как это можно сочетать. Сельдерей с вишневым вареньем… — простонал он. — Маслины с клубникой, мед с картохой фри…          Костя тоже бегал, когда меня клинило…          — И как тебе? — растянула Аня губы в подобие улыбки. Почти честной, потому что, как бы ни поворачивалось, ей нравилась искренность, которую она видела прямо перед собой. Эта ошалелость, растерянность и некая беспомощность – комбинация эмоций, совершенно, казалось, невозможная для сидящего перед ней человека. И сердце не могло не откликаться, требуя срочно утешить, спасти и везде помочь.         — Тебе в целом или в частностях? — уточнил Егор.         — По-всякому. Мне интересно, — созналась Аня. — До сих пор не могу представить тебя в роли...         Ты понял          — В целом – зашибись. В частностях… — он замолк, явно размышляя, стоит ли делиться. — Уля стала очень… чувствительной, и я теперь как бы… Вроде как немного «на фоне».          Второй страх – стать ненужным самому близкому. Об этом он тоже в том кафе говорил. Хорошо помнит, тогда Егор старался быть сдержанным и взрослым, пытался выглядеть сильнее, увереннее, но истинные чувства проступали в глазах. Глаза ведь не обманут. А она тогда обещала ему дружеское плечо. И должна держать слово, пусть каждое теперь наружу клещами вытягивается.         — Это просто гормоны, организм перестраивается, — выдавила Аня. — Я помню, ты этого боялся, но это естественный ход вещей. Малыш появится, окрепнет и все вернется на круги своя. Тебя по-прежнему любят, не сомневайся. Просто в данный момент есть первоочередная задача... Чтобы он появился.         Да.         А ведь сейчас она могла бы говорить совсем-совсем другое. Могла бы использовать момент и запустить в его голову жирного червя сомнений, перевернув ситуацию с ног на голову, нагнав драмы и грозовых туч. Но разве так должна вести себя любовь?         — Вот бы понимать, как это работает, — переставляя телефон с ребра на ребро и глядя куда-то за ее плечо, пробормотал Егор задумчиво. — Как это все устроено в ваших головах.          — Я бы и рада тебе объяснить, но пока через такое не проходила. Хотела бы я оказаться на Улином…         Блядь         Повисшая над столиком тишина, казалось, кричала вместо нее.         — Я имела в виду, что тоже хотела детей, — спохватившись, зачастила Аня. Щеки опалило румянцем стыда. — Ты же помнишь, я тебе говорила!         Егор не стал отвечать – молча кивнул, да и все, несмотря на вопрос, что отчетливо читался в его глазах. Однако попытки отыскать на хмуром лице другие признаки озарения успехом не увенчались, и Аня, мысленно скрестив пальцы, понадеялась, что объяснения хватило, чтобы усыпить ненужные подозрения.         — В целом, что я знаю… Это токсикоз, это раздражительность, плаксивость, потребность в заботе, — вспоминая свое окружение, начала загибать пальцы она. — Женщина в это время как никогда уязвима, чувствует себя беспомощной и нуждается в защите со стороны своего мужчины. Она пытается убедиться, что находится в безопасности. Ребенок растет и забирает силы, гормоны шалят, и эмоциональный фон идет по пи… по одному месту, так что готовься, дружок... Заставить ее волноваться может сущая хрень. Она кажется себе страшной и толстой, появляются растяжки, ей все тяжелее двигаться, ей нужна помощь в элементарных делах. Ты будешь шнуровать ее ботинки.         Она купит гигантскую длинную подушку и будет обниматься с ней по ночам вместо тебя, Егор…         Он вновь кивнул, показывая, что внимает и что обрисованные перспективы его не смущают. Он не сводил с нее глаз в ожидании продолжения.         — Потом ребенок родится, и на какое-то время ты действительно можешь ее потерять, — продолжая усиленно копаться в памяти и выуживать на свет чужие жалобы, признала Аня. — Потому что времени у нее не будет хватать даже на себя, не говоря уже о... Вот когда понадобится реальная помощь, Егор. Дать ей поспать, отмокнуть в ванной, сходить на маникюр или просто упасть на диван на час. Будь готов вставать к ребенку по ночам, менять подгузники, слушать истошный ор, петь песенки и наяривать круги с коляской. Твоя собственная усталость в этот период для нее не аргумент.          — Есть, мэм! — шутливо козырнул Егор. Синие глаза не тускнели, наоборот – все ярче светились.  — Анька, это понятно.         — Очень рада, — огрызнулась она. — Я тебе пытаюсь нарисовать обратный путь к сердцу молодой матери. Отдохнувшая женщина благодарна за помощь и готова беззаветно любить, заебанная – нет. Не понятая близким – тем более нет. Пожалуйста, вот это запомни, это главное. И никогда не останешься на фоне.          Хрен тебе, Аверьянов, а не хорька! Ясно?!         Вновь подумалось о Косте. Она вкладывалась и тянула, и закрывала глаза на шероховатости, и искала компромиссы, и находила, и терпела его неготовность к переменам, а он… Он не давал ей раскрутиться в центрифуге жизни и заебаться. Что бы ни творилось вокруг, дома ждали поцелуй, крепкие теплые руки, тишина, покой, цветы, любимая шоколадка и честно не просмотренная без нее серия сериала. Костя замедлял сумасшедшее вращение ее мира.          И бесил ее этим чем дальше, тем больше! Потому что нет никакой необходимости тормозить, она прекрасно со всем справляется, у нее все под контролем и под контролем останется! И никто не сойдет с ума!          Уже сходит…         — Понял-принял, — чуть кривовато усмехнулся Егор. — Спасибо. Слушай, мне реально пора… Я тут уже…         — Беги, — вздохнула Аня. Он вновь исчезал из ее жизни: расставив приоритеты, потихоньку отступал на мягких лапах в свою собственную, к нужным и важным. К сожалению, себя Аня вряд ли могла к таковым отнести. — Кстати, меня тут хороший друг звал в гости на дачу. И говорил, что могу приезжать не одна. Не хочешь? С Улей? Я думаю, вам обоим сейчас не повредит.          Сердце замерло в ожидании реакции. Весной он говорил ей, что хочет Ульяну куда-нибудь вывезти, но вряд ли рассматривал возможность поездки в компании. С другой стороны, в беременность перелеты не желательны. И наверняка им захочется быть где-то поближе к городу, чтобы в случае чего…          Сердце до сих пор отказывалось признавать неопровержимое.         Сердце больше не ныло – теперь оно выло. Все так же молча.         — В принципе… В принципе, наверное, можно… — неопределенно повел Егор плечами. — Когда?          Мазохистка…         Несмотря ни на что, несмотря на перспективы, которые обещала эта поездка, губы сами растянулись в улыбке облегчения. Однажды он уйдет в тень, но случится это не сегодня и не завтра. И даже не через месяц. Еще есть время.         — Ну, думаю, где-нибудь в июле, — отзеркалила жест Аня. — Июль пустой на фесты, позволим себе немного расслабиться.          — Окей, — поднимаясь из кресла и запихивая телефон в карман, кивнул он. Из-под широкого рукава футболки на мгновение выглянули тонкие линии чернильного рисунка – кажется, совсем свежего. — Спрошу у Ули, что она думает.         Аня не сводила с плеча глаз, вспоминая обнимающего его спину и ребра феникса, однако Егор прикинулся, что не видит, куда она смотрит. Правильно – не ее ума дело.           — Привет ей передавай, — глухо отозвалась Аня. — И да – помощник мне не нужен, я со всем справляюсь.         — Не обсуждается, Самойлова, — пониже натягивая кепку, отбрил Егор. — Я договорился с Новицкой, она увольняется и выходит через три недели.          В голосе вновь зазвучало железо. Да сука! Как так вышло, что они с ним за время совместной работы друг друга не поубивали? Как Земля его носит – такого? Как она умудрилась разглядеть в этом чудовище хрупкую душу?          Как слепы те, кто этого не замечает… Как хочется ближе… Как же ее угораздило?..         — Сто первый раз про желтый дом повторять смысла не вижу, — оцарапали слух сухие нотки. — Один из нас должен оставаться в адеквате. Покеда.    

***

        Обновленную версию истории принимали благосклоннее, чем первоначальную, однако из раза в раз, тапая по иконке колокольчика, Еся продолжала испытывать тревогу. Наверное, выдумай она Его со всем списком преступлений против человечности, ей было бы значительно легче выслушивать мнения. Наверное, не оставляй она в бездушных буковках себя, и к реакциям относилась бы равнодушнее. Не замирала бы от страха в ожидании непонимания, презрения и разгромной критики, не жмурилась бы, не кусала губу.          С этой точки зрения предельная честность стала ей боком и успокаивало лишь одно: анонимность. Не ждала она одного – что на нее выскочат из-за невидимого угла с разоблачительным: «Ага! Я раскусил тебя, Есения Казанцева! Это ты! Ты! Ты! Тряпка!» Рассказанное наверняка воспринимали как чистый вымысел. Конечно, ведь каждый на этой площадке – фантазер еще тот.          Если бы они только знали…          В ее рассказе нашлось место и горькой правде, и сладкой фантазии, и соленым как Мертвое море слезам, и кислинке осознания, и едкому неверию, и привкусу надежды, а вместе выходил престранный, неожиданный на вкус и цвет коктейль. У таких коктейлей даже наименование есть, довольно пресное при учете намешанных ингредиентов – «автофикшн» они называются.         Чтобы передать тот период и себя в нем правдоподобнее, пришлось не только вновь погружаться в черновики и их дорабатывать, не только нырять в память, но и поднимать на поверхность чувства, которые ей всегда было так сложно распознать. Взбалтывать все и перемешивать, снова и снова, принимая внутрь залпом. Пришлось вспоминать все многообразие ударов, разновидности боли от них… и себя, застывшую в весне-лете-осени, как муха в янтарной смоле. Доставать из сердца запретное, раздеваться перед обезличенными никами и цифрами просмотров и вываливать на всеобщее обозрение самое сокровенное – страхи, комплексы и загоны. Открывая ноутбук, Еся снова и снова влезала в уже сброшенную шкуру, вновь и вновь ожесточалась против целого мира и опять никому не верила. А захлопывая крышку, всякий раз испытывала облегчение и прилив благодарности: сравнивая себя и себя, признавала, что реальность вокруг нее преображалась, и эти метаморфозы были делом ее рук.          Мучения с погружением в бездонный колодец памяти и ставка на голую искренность принесли плоды. По крайней мере, теперь ее героине сочувствовали, и высокомерные комментарии вроде: «Она сама это позволила, сама разрешила, сама виновата. И следующий такой будет, отвечаю» – больше не приходили. Теперь ее щадили.         Еся приоткрыла один глаз, намереваясь все-таки оценить пришедший отзыв хотя бы с точки зрения размера. Он оказался довольно коротким, зато притупляющим чувство вины. Некая AnyaKRN писала, что «с трудом продралась через этот ужас», что «таким мудозвонам надо яйца отрезать, чтобы не размножались и не мучили, а девочка молодец». «Очень надеюсь, что ребята ее не обидят, а то ведь она окончательно потеряет доверие к сильному полу», — писала AnyaKRN.          Ну… Что сказать?         Автор тоже надеется.         Устроившись в кресле с ногами и накинув на плечи хлопковое покрывало, Еся положила на колени ноутбук. В запасе у нее имелся приблизительно час до прихода маленького гулены на обед, и она планировала не терять времени: ответить на комментарий и подумать, как продолжить историю. Работа над реальностью героини шла не менее тяжело, чем над исповедью. Идеи были – этим летом они зазвучали, обретя наконец контуры правдоподобности в ее глазах, – но сеттинг и обстоятельства героев не позволяли вольностей. Может быть, это пока?         Кому: AnyaKRN         Думаете, все-таки потеря|         Неуверенный оклик со стороны вагончика, прорвавшись сквозь густеющую пелену мыслей, отозвался внезапной дрожью, что прокатилась по позвонкам и косточкам. Оторвав глаза от экрана, Еся повернула голову и уставилась на ведшую от калитки к дому дорожку. Здесь, на веранде, у нее был обустроен неплохой наблюдательный пункт: лозы винограда и плющ скрывали ее от чужих глаз, в то же время позволяя видеть, что происходит на улице. Так что от незваных гостей, например, можно было скрыться в хозблоке, не забыв по пути запереть все двери на все замки.         Просто показалось…         Конечно, показалось. Такую форму имени, игнорируя привычную для всех местных, использовал лишь один человек. И пути их с этим человеком разошлись приблизительно вечность назад.         — Есь?.. — раздалось вновь. Или все-таки: «Лесь?»?           Есе чудилось, что она бредит, это ведь не может быть правдой. Однако солнце сегодня не баловало, так что вероятность того, что полчаса назад она схватила в саду солнечный удар, автоматически исключалась. Отложив ноутбук и поднявшись на ослабевшие ноги, Еся спустилась с веранды и сделала несколько шагов к бегущей через участок дорожке: знала, что ей будет их достаточно, чтобы в поле зрения попала калитка и тот, кто стоит за забором в ожидании ее появления. Как прежде.         Разве может такое быть? Такого не может быть. А как же?.. А как же… Мила?         Ей было тринадцать, когда Танька последний раз пришла звать ее к калитке. Тот день врезался в память и остался размытыми пятнами искрящихся на солнце золотистых балеток и красных резинок в русых Танькиных косах. Бликами в еще молодой листве яблонь и белыми облаками чубушника. Чудовищной резью в грудной клетке и слезами, в которых она после чуть не захлебнулась.          Теперь Танькин голос звучит совсем иначе, а в синих глазах нет озорства детства. На небе нет солнца, в остриженных в каре волосах – красных резинок, а в сердце – безграничного доверия, благодарности и беззаветной любви. Ничего там нет, лишь эхо былого бьется о стенки.         Сложив на груди руки, склонив к плечу голову и исподлобья разглядывая визитершу, что объявилась на пороге июньской вьюгой, Еся застыла посреди дорожки. Ветер трепал волосы, пряди лезли в глаза и мешали обзору. А Танька не уходила: продолжала смиренно стоять у калитки в ожидании непонятно чего и позволяла пристально себя разглядывать.            Возможно ли, что это засада?         Помешкав еще с минуту и поняв, что она не уйдет, Еся медленно приблизилась к забору. Теперь их разделяли в лучшем случае метра полтора.         — Привет, — подняв глаза, прошелестела Танька. Замешательство, что отражалось на лице, все говорило за нее: она не верила себе так же, как Еся – себе. — Как ты?         Вопрос прозвучал раздавшимся без предупреждения выстрелом. Прямо в висок, и ты падаешь в небытие, не успев попрощаться с жизнью. Вскинув брови и крепче обняв себя руками, Еся настороженно уставилась на визитершу. Разум подсказывал: «Тут подвох», – а сердце, танцуя вальс, ускорялось.          — Спасибо, хорошо, — отозвалась она глухо. — Ты что-то хотела?         Странно было разговаривать с Танькой. Странно было разговаривать с Танькой через забор: он будто олицетворял собой стену, что выросла между ними за минувшие годы. А ведь раньше Тане не требовалось разрешения войти: она просто открывала калитку и проходила на участок. Или начинала звать еще на подходе, метров за пять, и тогда Еся во всю прыть неслась навстречу с огорода или из дома, иногда даже опережая свою подругу.         — Да… Я хотела… — нахмурившись, Таня отвела глаза. — Может, посидим на нашем… У сарайчика?         Еся перевела взгляд через тощее, слегка обгоревшее плечо на трухлявые ступеньки бывшего правления. Когда-то они часами на них торчали, болтая обо всем на свете. Это было их, только их место. Время неустанно бежало, стирая эмоции и привязанности, но память о значимом оказалась ему не подвластна.         — Не боишься, что тебя спалит кто-то из твоих? Не отмоешься ведь потом, — холодно констатировала Еся.         — Лесь…          — Я тебе не Леся, Тань, — тяжело выдохнула она. — Не Ася и не Лиса. Забудь. Детство оставь в детстве.         Таня резко мотнула головой:         —  Не получается. Я хотела спросить… В общем… Хотела… Ты выйдешь?         Ты издеваешься?         Глаза округлились против воли. Ушам поверить не могла, и растущее напряжение наверняка прекрасно считывались с лица. Там, за вагончиком, сто процентов кто-то притаился, это подстава.         — На пять минут, — поспешила дополнить Танька. — Я не займу много твоего времени, я просто…         Запнувшись, бывшая подруга вскинула на нее беспомощный взгляд. Еся отчетливо видела под светлыми ресницами ровно то же, что и четырнадцать лет назад – смятение и панику, а еще видела румянец на щеках, когда-то пухлых и бархатных, а теперь впалых.         Таня изменилась. Конечно, эти изменения можно было отслеживать, встречаясь с ней, идущей в компании подруг, по улице, или случайно столкнувшись в магазине. Однако шанс рассмотреть ее внимательнее представился впервые.          Еся помнит, насколько яркими раньше были глаза цвета летнего вечера. Теперь они будто устали и потускнели. Свои милые веснушки Танька всегда ненавидела и таки их вывела. Косу до пояса состригла еще лет пять назад, и все равно выглядела сейчас со своим удлиненным каре непривычно. Во внешних уголках глаз появились первые мимические морщинки, а меж подкрашенных в коричневый бровей залегли глубокие бороздки. Как была худышкой, так ею и осталась, а любовь к цветастым синтетическим платьям ушла: теперь она отдавала предпочтение однотонным натуральным тканям.         Еще раз в сомнении окинув бывшую подругу пристальным взглядом, Еся вздохнула и взялась за щеколду. Подумалось, что, если за этим сарайчиком притаилась Танькина банда, это останется на ее совести.         Таня посторонилась, освобождая проход. А Еся вышла на улицу, сделала пять шагов, уселась со своей стороны ступенек и, облокотившись спиной о дверь, в ожидании подняла глаза. Теперь обе они находились в поле зрения любого, кто пойдет по этой улице, однако впечатление складывалось такое, будто Таню не заботила перспектива оказаться застигнутой на месте свершившегося преступления. Чуть помедлив, она приземлилась на краешке своей стороны.         — Я хотела… Прости меня, Есь, — сдавленно прошептала Танька. — Я была дура дурой. Я очень жалею. Очень. Уже давно.         Уши прислушивались к окружающим звукам, а в груди обрывалось и падало в пятки, в горле встал ком, а в носу вдруг защипало. Ты четырнадцать лет думала, что настолько «не такая», что даже единственная подруга предпочла тебя «нормальным», ты потратила годы на то, чтобы принять расклад, понять ее, простить и забыть, а теперь слышишь извинения, и они сообщают тебе, что на свои чувства, обиду и боль ты имела полное право. Что по отношению к тебе тот поступок действительно не был ни адекватен, ни справедлив. А не вот это вот все, в чем ты себя убеждала, и не вот это вот все, чем ее оправдывала.         Если это всего лишь шутка, то самая жестокая на свете.         — Что же раньше не пришла? — отозвалась Еся еле слышно. Она молилась, чтобы под ребрами унялось заячье сердце. Оно падало и падало, а в падении сжималось и болело. Ни о каком чувстве торжества и речи не шло.          — Очень стыдно было. И очень страшно, — А сейчас? Что поменялось?.. — Но я с этим больше не могу, — Танька рывками втянула воздух. — После того случая… Пожалуйста, прости. Я слабачка, я отвратительна. Я помню каждое произнесенное в твой адрес слово. Но уже не могу, как в детстве, сказать, что беру их назад, потому что знаю, что они все равно там останутся, в тебе.         Да…         Обхватив ноги руками и уткнувшись подбородком в коленки, Еся прикрыла глаза. Она могла бы сейчас ответить Таньке, что ее короткую сбивчивую речь прокрутила в голове пятьдесят тысяч раз, что эти слова лишили внутренней опоры, и отобрали веру, и сломали. Это было бы правдой прежней Еси. А в своей заново отстроенной реальности она очень старалась не перекладывать на других ответственность за собственную уязвимость и разболтанность. С учетом всех обстоятельств давался ей такой фокус с трудом.          — У меня дочка закончила первый класс и это невозможно, Есь, — не получив ответа, захлебнулась Танька. — Я только после ее рождения начала понимать, что натворила. Господи, прости меня, пожалуйста! Я только тогда в полной мере поняла, как больно сделала!          — У тебя есть дочка? — распахнула глаза Еся.         Эта информация стала подлинным откровением. Несколько сезонов Еся с Танькой и впрямь не сталкивалась, но объяснений ее исчезновению не искала, где-то в глубине души даже ему радуясь, потому что после каждой их случайной встречи резало меж ребер, а в памяти всплывали самые счастливые картинки прошлого, перечеркнутые тремя минутами их последнего разговора.          — Да, Соня. Софья, — кивнула Танька. — Ей восемь уже. Она… Пухленькая немного и у нее… особенности речи. В общем, дети… Они не хотят с ней общаться… Дразнят, обзываются. Она их боится и после школы часто плачет, а у меня разрывается сердце.          — Искренне сочувствую, — пробормотала Еся. Перед глазами стоп-кадрами мелькали гримасы, школьные коридоры и туалетные кабинки, в которых она пряталась от одноклассников, а в ушах звучали далекие раскаты оглушительного гогота. — А сейчас она где?         — Здесь, но гулять не хочет, — приваливаясь спиной к сараю, глубоко вздохнула Таня. — Мама моя с ней.         Кошмар. Разве можно допустить, чтобы еще одна маленькая девчонка прошла тот же путь? Он страшный, одинокий и горький, и, если ничего не предпринять, приведет прямиком в пещеру с чудовищами.         — Можно попробовать познакомить ее с Яном, — неуверенно предложила Еся. Не понимала и понимала, каждой клеточкой сердца понимала желание помочь. — Чудесный мальчуган, дразниться не станет. И у него есть собака. Софье, наверное, будет интересно.          Танька повернула голову.         — Это который… Сын Милиного соседа? — осторожно уточнила она.         — Племянник, — машинально поправила Еся. — Он чуть младше, но это вообще неважно.         Конечно, неважно! Не важно ничего, кроме тепла и надежды, а их в таком возрасте могут подарить лишь родные и друзья. Отбери тепло, лиши надежды и веры, обнули их – и раздавишь потянувшийся к небу росток. Искалеченный, он вновь поднимется и потянется – и дотянется! – но сил цвести ему уже не хватит.          — Я… Спасибо, — Танька на секунду запнулась. — А его… дядя не будет против?          Еся неопределенно повела плечами. Вообще-то, про себя она тут же ответила «нет», однако кто Кира знает? Когда она сообщила ему, что у Яна появились друзья, он вместо того, чтобы обрадоваться, выказал недоверие, засомневавшись в искренности детской дружбы. Впрочем, сама она в те минуты находилась в шоковом состоянии и трезво оценивать его реакцию оказалась не способна. Он ужасно ее напугал. А потом ужасно смутил. А потом – вновь разбудил ужасное желание довериться. Он был ужасен, этот Кир. Ужасен в том, что с ней творил, не прикладывая к тому ни малейшего усилия. Ладонь, казалось, до сих пор помнила касания теплых подушечек. Он наврал ей, конечно, с три короба. Прекрасно она знает, что там, в той книге, написано. Но как красиво наврал, как складно! Подал информацию так… обнадеживающе, перевернув трактовки с ног на голову и заставив взглянуть на себя и свой путь иначе.          — Не знаю. Не должен. С чего бы? — спросила Еся, скорее, у себя самой. Как это, оказывается, приятно – говорить о нем, но не с ним. Какой сладкой оказалась уверенность, которую она ощутила, мысленно ответив «нет». Иллюзорно сладкой.         — Ну… Потому что она моя дочь, — мрачно откликнулась Таня. Честное слово, звучала она так, будто видела в себе по меньшей мере исчадье ада.         — И что? — со всей искренностью удивилась Еся.         — Потому что я… Ну… — она совсем стухла, — типа, с Милой.         Нет, Еся решительно не понимала, под каким углом Танька смотрела на эту ситуацию и что такого экстраординарного в ней узрела. А при чем тут дети и почему дети должны расплачиваться за поступки родителей, не понимала тем более.         — И что? — как попка-дурак повторила Еся. Ощущала себя так, будто впадает в транс. Странно все это было: вот они сидят на своих ступеньках и разговаривают, как много-много лет назад. Так разговаривают, будто и не произошло ничего между ними. Почти так же… И Танька, как всегда – о мальчиках, а она, как всегда, в непонятках.         Нервно расправив полы футболки, Таня в недоумении уставилась на нее.          — Мы ему не нравимся, совершенно точно, — твердо кивнула она в подтверждение своих слов.          С чего бы?         Откуда у Тани взялись основания для подобных заявлений, Еся в душе не чаяла, но откровение внезапно обрадовало, ведь по всему выходило, будто Кир выбрал сторону. Есину сторону никто никогда не занимал, однако Танька выставляла все так, словно расклад сил изменился.          — Он мне ничего такого не говорил, — с деланым равнодушием отозвалась Еся. А сердце меж тем, пустившись в самоволку, отплясывало уже даже не вальс, а празднующую жизнь сальсу.         — Зато мне говорил, — Серьезно? Когда? Серьезно?.. — И вообще, Милу вы бесите, так что ты поаккуратнее там, — Таня говорила довольно громко, делилась личной болью и в голосе ее действительно появились предостерегающие нотки, что наводило на определенные мысли, суть которых сводилась к тому, что за вагончиком все-таки никого нет. —  Она еще та тугодумка, но я уверена, что так этого не оставит.          — Чем это, интересно? Бесим? — осторожно уточнила Еся.           — Как минимум тем, что не замечаете, — натужно фыркнула Таня. — Ты просто не знаешь ее, Есь. Она… Я почти пятнадцать лет за ней наблюдаю. Она… Тоже, вообще-то, по-своему несчастная. Семье ее до нее дела не было и нет, они очень занятые люди, известные, вечно по светским раутам, от нее всю жизнь деньгами откупаются. А с ней нянька, потом бабушка, потом сама. Вот она и строит из себя звезду, но это все тупо просто ради внимания, понимаешь? Тупо чтобы пустым местом себя не чувствовать. Только все равно не получается у нее ничего. По крайней мере, парни, которые ей нравились или нравятся, ее не замечают. Она и так себя покажет, и эдак, а толку – они все равно не на нее смотрят, а на тебя, например. Ей глядят в рот, рядом с ней чувствуют себя в правильной тусовке, спят с ней, но не любят. Понимаешь?          Да, Еся понимала. Понимала, что это такое – жить в осознании, что мешаешься под ногами собственной матери. Но это, пожалуй, и все, что она оказалась способна понять, а остальное…         Нет, Еся не понимала. Единственный, кто, по ее ощущениям, проявлял к ней интерес, чисто исследовательский – Ромка. И делал он это исключительно ради того, чтобы выслужиться перед Милой и посильнее задеть. Сначала он «Рачка́ми» ее угощал, а потом вся Милина свора гоготала, что «эта полоумная окаменелости пятилетней давности готова жрать». И так во всем. Причем здесь она?         Нет, не понимала. Как при схожих стартовых обстоятельствах можно было вырасти настолько разными?          Не понимала. Это что, надо посочувствовать лишь потому, что на собственной шкуре знаешь, каково оно? На долю Душечкиной сочувствия в ней вряд ли наскребется – не отзывалось ничего в душе после пережитого ее стараниями.          — Ты, кстати, изменилась, — понизив голос, доверчиво сообщила Таня. — Шрама не видно и пятнышка этого. Очки сняла, плечи расправила. И больше не боишься. Ты молодец. У нас все в афиге.         «У вас все застыли в пубертате», — чуть не вырвалось в ответ.           — Угу… — откликнулась Еся. Вот только изменения во внешности оказались не способны нивелировать внутреннюю зыбкость. Шрам она уже двадцать лет обрабатывает маслом лемонграсса, имеющего, помимо косметического, приятный побочный эффект – оно снимает тревогу. «Поцелуй ангела», рассекающий лоб уродливым пигментным пятном, исчез сам годам к шестнадцати. Лазерная коррекция позволила наконец снять ненавистные очки, казалось, приросшие к лицу на всю жизнь. Но внутреннюю опору искать и искать. Таня просто не знает, каких неимоверных усилий ей стоило «расправить плечи» и двинуться им навстречу. А если бы не мальчики, неизвестно еще, чем бы кончилось.         — Но ты осторожнее, — чуть понизив голос, продолжила Таня. — Знаешь, в тот день, когда… Ну, когда они наклюкались, а потом мы встретились с тобой… Как же она потом бомбила в чате! Всех бомбило, девки всю дорогу потом молчали, а в чате их прорвало. Но они, по крайней мере, тех выражений не использовали, а она... Есь, правда, будь начеку, я тебя прошу.         — Она, кстати, извинялась передо мной зачем-то, — задумчиво разглядывая собственный облупленный забор, протянула Еся. — В мае еще.         — Да? — Танька искренне озадачилась. — Ну, честно говоря, после этого всего… Странно. Может, хотела ближе подобраться?         Если правда, то глупо предполагать, что ближе к ней – скорее уж к Киру. Однако Еся все-таки решила, что хочет услышать стороннее мнение. В груди неприятно щекотало предвкушением предсказуемого ответа.         — К кому? — повинуясь порыву, уточнила она.         — Ну, черт знает. К нему, наверное, — пожала плечами Таня. — Она же видит его к тебе отношение, и, может, пыталась таким образом… Ну… Втереться в доверие, например.         К превеликому сожалению, угомонить разбуянившееся сердце никак не удавалось. Более того, оно ускорилось до темпа, который Еся уже не выдерживала.         — Какое? Отношение? — дрогнувшим голосом поинтересовалась она. Увы, ничему у жизни не научилась: вновь выдавала свои слабые места, и выдавала их человеку, когда-то от нее отвернувшемуся. А если называть вещи своими именами – предавшему.          — Сень, ты иногда… Ей-богу, все-таки странная, не обижайся, пожалуйста — в разочаровании выдохнула Танька. — Правда не понимаешь?          — Я понимаю, что они относятся ко мне иначе, чем все, — вскидывая подбородок, сообщила Еся.           А больше ничего           И не надо ей больше ничего понимать.         В этот раз отреагировать получилось правильно. Лучше не показывать собственных уязвимостей, потому что эту информацию могут использовать против тебя. Жаль, что вспоминала она об этом куда реже, чем следовало бы. По крайней мере, Киру все свои болевые точки умудрилась продемонстрировать за пару жалких месяцев. Случайно.         Ну, потому что что Ян, что Кир – они тоже потеряны во тьме. Только если она отвечает лишь за себя, то там ситуация иная: там старшему надо взять младшего за руку, выйти к свету самому и вывести второго. Есе представлялось так, будто старший сам пока не сообразит, куда идти: за спиной остался понятный мир, в который еще есть возможность вернуться – прямо как у нее! – а впереди лишь неизвестность. Она видела в нем отражение себя, шестым чувством ощущала своего. И хотела доверять.          — Ну вот именно, Сень! — взбудоражилась Таня. — Даже Ромка заметил! Интересовался тут на днях, что за перца ты себе нашла.         При упоминании имени этого напыщенного самоуверенного индюка Еся содрогнулась. Однако Танькина непритворная искренность удивляла и, несмотря на все попытки отстраниться, подкупала. То ли она пыталась замолить грехи, то ли вернуть расположение. Есе приятно было думать, что Танька просто так, потому что душа попросила.         — Может, я друга себе нашла, — неопределенно ответила она.         И из-за загонов своих все никак не решится донести до него звонкую мысль, что, родившись, не дает ей покоя… Ответный шаг навстречу делать все так же страшно, в груди все пружинисто сжимается, а в горле пересыхает, стоит лишь нарисовать в воображении эту картину. А не сделать она не имеет права, потому что на кону – свет или тьма сразу для двоих. А то и для троих.         Танька накинула на губы скептическую ухмылку:          — Ну да, ну да, —откликнулась она ехидно. — То-то он не как друг на тебя смотрел, — Не выдумывай! — Ладно, в любом случае, хорошо, что ты под охраной.         — Ты как была фантазеркой, так и осталась, — ворчливо отметила Еся. У Таньки это с детства: ей вечно мерещилось то, чего нет и в помине, например, «особенные взгляды» парней. В девяноста девяти процентах случаев позднее становилось очевидно, что кое-кто вновь выдал желаемое за действительное, узрев в мимолетном внимании признаки любви до гроба, и хуже того – уже успел намечтать себе черт знает что. Тем летом она переметнулась в Милину компанию в том числе ради мальчика, с которым так и не начала гулять.         — Неправда! — резко распрямилась Таня. Расправила плечи – верный признак, что собирается до победного стоять на своем. — Тот, кому все равно, не станет так другого защищать. Мне от него за тебя прилетело, чтоб ты знала.          Правда?         Судя по смятенному выражению Танькиного лица, правда. Ну что за чудесный день!          Очень хотелось бы узнать, что такого и, главное, когда успел сказать ей Кир, но Еся с грехом пополам сдержалась. Этот разговор и без того уже успел уйти в неожиданную плоскость, особенно с учетом того, что Еся собиралась всего лишь выслушать бывшую подругу и вернуться к комментарию, на который не успела ответить. Но минуты идут, беседа течет, а она сидит и доверчиво греет уши, прямо как в старые добрые времена. И ей вроде как даже по-своему хорошо.          Сорвав одуванчик, Еся уткнулась в него носом, пытаясь различить запах. Молочный сок, сочась со стебля, оставался на коже, а она знала: еще немного – и эти участки потемнеют, и отмыть пятнышки окажется проблематично. Любила она одуванчики. Танька не торопилась уходить, несмотря на то что за время их разговора на горизонте появились и исчезли, поворачивая на Центральную, несколько человек.         — Как твоя жизнь вообще? — прокручивая растрескавшийся стебель туда-сюда, спросила Еся у желтой шапочки.         — Вообще… Ничего особенного, чем можно было бы похвастаться, кроме дочери, — вздохнув, отозвалась Танька. — Закончила художку, живу на доход с работ, он совсем небольшой, так что родители помогают. Ну, и алименты еще… Мы справляемся. Как-то так, если коротко. А ты?         А я…         — А я просто наконец живу.    

***

        Наконец…         Уши уловили скрип калитки, приглушенные голоса и клацанье когтей по разбитой плитке, и внутри радостно и звучно тренькнул таймер, призывающий переключиться с режима «Работа» на режим «Своя жизнь». Они вернулись, принеся с собой подлинную тишину.          Странное дело – он стал различать разновидности тишины: выяснилось, что та, что ранее так ценилась и даже превозносилась, отдает некоей принужденностью по сравнению с тишиной внутренней. Редкий гость, она все-таки приходила к нему и оседала где-то в подреберье ощущением не-покинутости, переключала извилины и глушила лишние шумы. Происходящее противоречило привычному мироустройству: эта тишина наступала в моменты, когда все вокруг приходило в движение, с головой окуная в жизнь – другую жизнь.            Вот когда он замечал: затекла подвернутая нога, экран высушил глаза, в горле першит от бесконечных разговоров с коллегами, желудок ест сам себя, а за окном темно, но время спать не пришло. Вот когда отступало в ночную тень чувство изолированности, забытости и брошенности – оставленности один на один с целым миром. Вот когда в голове замолкал Тимур, приходила легкость и на минуту ускоряло ритм сердце. Пустоту заполняли голоса – и тогда наставала она, истинная тишина, и он обнаруживал себя в состоянии успокоенности и хрупкой гармонии с самим собой.          Кстати, о целом мире, которым на время участия становился для него любой проект. Ответа на отправленное заму гендира письмо так и не последовало, сервак дышит на ладан, клиенты «консёрнятся» (пока вежливо, но любое терпение конечно), сам он, что удивительно, до сих пор сохраняет место, хотя пламенный привет вышестоящему начальству получился пламенным чрезмерно. И ничего не происходит – совсем ничего. Все его воззвания, все его потуги достучаться хоть до кого-нибудь горстью горошин отскакивают от глухой стены.            Может, действительно уволиться, раз сами на выход не просят? Просто взять и написать официальное заявление? Ведь по всему выходит, что иная жизнь все-таки есть. Вот же она – начинается, когда слабеют тиски целого мира, а спать ложиться еще рано. Так и может, ну все на фиг? Отбатрачит две недели, передаст дела. Не станет больше рвать задницу, ограничит собственный вклад в проект официальными временными рамками. Раз им настолько все равно, то и ему должно стать…         Нет, правда, почему бы и не уволиться? Все равно больше нечего терять, Эмираты отправили воздушный поцелуй на прощание. Ближе к осени найдет новую работу, заначка есть, есть акции, их можно продать и вывести доход на счет. Побьет баклуши пару месяцев… Пиратский корабль Янчику сделает, приведет сад в божеский вид…         Жесть…         — Привет, Кир! — влетая на веранду, бодро поздоровался Ян. Кир перевел взгляд на часы, натикавшие к этому моменту без пятнадцати десять. Дни и месяцы сменяли друг друга, а он все никак не мог смириться с тем, что в семилетнем шиле-в-жопе может обнаруживаться такое количество энергии в такое время суток.          — Привет, — раздалось следом.         Ага, все-таки соизволила навестить… Как мило…         Голос Еси звучал куда тише – приличествуя обстановке и времени суток. Он в целом не слышал, чтобы она говорила громко, за исключением, пожалуй, того случая на прогулке по Бетонке, когда он ненароком (а может, и специально, уже не уверен) вывел ее из себя.         Продолжало твориться странное: нутро, привыкшее откликаться на внешние раздражители досадой, незамедлительно возликовало, мозг тут же констатировал, что рабочий день завершен и пофиг, а сердце – что про него таки не забыли. Честное слово – Сенины излишняя осторожность и отсутствие стремления к общению к этому моменту начали трактоваться однозначнее: как намек на то, что кое-кого тут избегают, потому что этот кое-кто чересчур навязчив (да вроде нет, но кто ж ее знает).          Кир оторвал взгляд от консоли. Бело-сине-желтые строки оставили на сетчатке отпечатки, и теперь эти отпечатки размытыми пятнами накладывались на две фигурки в дверях террасы.          — Привет, — откликнулся он, напоминая себе не забыть сделать коммит.  Автоматическое, казалось бы, действие, а к ночи мозги в кучку, и перестаешь контролировать процессы.         — Я сегодня гадал на ладошке! — захлебываясь восторгом, сообщил племяш. — Маргарите! И Алисе тоже. И Тае, — Какой еще Итае? Какой Алисе?.. — Теперь все девочки хотят, чтобы я им гадал!         Все?          — Да ты движешься к успеху, парень, — фыркнул Кир, про себя отмечая, что имена только что прозвучали незнакомые. И что удивлять это не должно: у Тимура в друзьях и знакомых ходила половина района, а Янчик – это просто маленькая кудрявая копия своего отца. Скорость, с которой он знакомится с местной ребятней – очередное тому подтверждение. Хотел отметить, что заигрывания с другими девочками на глазах у дамы сердца – идея галимая (полное говно!), но вместо этого спросил лишь: — Есть будешь?         Почему-то в присутствии дам собственным топом отстойных идей с этим юным ловеласом делиться не хотелось. Потом. Тимур, впрочем, с таким взглядом брата наверняка бы не согласился. Тимур бы сказал, что необходимость конкурировать за внимание объекта лишь повышает интерес к этому самому объекту и его, объекта, ценность. Если смотреть на Яна, как на объект, то в данный момент он создает на себя спрос, и кончится все тем, что каждая почтет за честь вместе с ним выгуливать Жужу...         Ну и бредятина в голову к ночи лезет.         — Я у Сени поел, — оторвавшись от наглаживания лохматой бегемотины, сообщил Ян. — Мяса с картошкой.         «Везет тебе», — мысленно отметил Кир. Не то что сосиски с докторской за время сельской жизни полезли у него из ушей, но вообще да. Это в городе можно ткнуть в приложение, в приглянувшееся блюдо и вернуться к работе, зная, что через полчаса-час на пороге будет стоять курьер с пиццей, фо-бо или китайской лапшой. А здесь приходилось довольствоваться приевшимся ассортиментом полуфабрикатов из местного магазина, и за два месяца один лишь взгляд на них стал отбивать аппетит напрочь.         — Тебе тоже принесли, — наконец подала голос Еся. Достала из-за спины спрятанную руку, и взору предстал аккуратный пластиковый контейнер. Кир открыл было рот, чтобы разразиться протестующей тирадой, но его бесцеремонно заткнули.         — Мы с Яном заключили пари, и кто из нас выиграет, зависит от тебя, — протягивая ему бирюзовую коробку, усмехнулась она.       Так вот почему ты здесь… Вы просто поспорили…       Смешанные чувства одолели – непонятные, но имеющие отчетливый привкус разочарования. И все же ее невинный вброс интриговал, а недотянувшая до полноценной, будто чуть виноватая улыбка обезоружила, лишив всякого желания защищать посыпавшиеся – уже чувствовал! – стены крепости. Интересно, эта Чума хоть отдавала себе отчет в своих действиях? Была ли способна оценить всю глубину вырытых ею подкопов? Вряд ли. Судя по бесхитростному выражению веснушчатого лица и частоте их встреч, о том, чтобы взяться за лопату, она и не помышляла. В то время как он сам уже успел вырыть вокруг нее целый ров и напустить туда крокодилов, чтобы некоторым там желающим до нее добраться неповадно было.       — На предмет? — уточнил Кир осторожно.       — Пока секрет, — пряча взгляд, уклончиво ответила Сеня. — Надо, чтобы все было по-честному.       Кир с подозрением оглядел затаившуюся парочку. Ян вид имел откровенно заинтересованный, а Еся – несколько смятенный. Первый, замерев сурикатом, смотрел на него во все глаза, а вторая смотреть вдруг расхотела: судя по всему, все что угодно на этой террасе казалось ей сейчас более привлекательными объектами для изучения, и это, прямо сказать, настораживало.         Ну, о чем она могла поспорить с семилетним ребенком? Что здесь можно поставить на кон? Даже интересно.         Плавно поднявшись из кресла, Кир сделал пару шагов навстречу, чем удостоился, наконец, внимания. Протянул руку к контейнеру, одновременно задаваясь вопросом, как лучше его взять – «случайно» коснувшись или показательно не коснувшись тонких пальцев. Интуиция подсказывала ответ: хватит нарушать эти границы, а то ведь аукнется. Ей, судя по наблюдениям, весьма вероятно, а вот ему… Ему – железно. Крестики и нолики на холодной ладошке до сих пор перед глазами стоят.         — Без понятия, о чем спор, но...          Теплый пластик приятно согрел ладонь обещанием горячего ужина. Чуть помедлив, Кир приоткрыл крышку, в нос проник манящий запах тушеной картошки, еще и с мясом, и с луком, и с морковью, и с горошинками перца – и желудок сжался, жалобно напоминая хозяину, что не прочь бы переварить что-нибудь посущественнее очередного бутерброда.          — Но спасибо, — бессильно закончил Кир, понимая, что назад это божественное блюдо вернуть попросту не сможет. — Пахнет вкусно. И выглядит тоже.         — Ура, я выиграл! — торжествующе завопил Ян. — С тебя киндер!         — Да, выиграл, — просто согласилась Еся. — Я рада.          Кир застыл с коробкой в руке, переводя взгляд с одного на другую в молчаливом ожидании пояснений. Помимо пояснений, он был бы не прочь получить ответ на вопрос, что в случае выигрыша полагалось бы ей? Обещание быть пай-мальчиком? Или клятва есть все, что дают? Целый день говорить правду, только правду и ничего, кроме правды? Что вообще можно стрясти с этого шкета?         Следом мелькнула престранная мысль, что если бы он сам зарубился с Есей, то явно не на шоколадное яйцо бы спорил. Продешевил малой.         — А теперь давайте поподробнее, — предпринял Кир попытку. Провальную, впрочем.         — Ешь сейчас, а то остынет и будет уже не то, — вместо пояснений изрекла Еся. Вкрадчивые нотки в голосе вызывали желание подчиниться. Или это сумасшедший запах картошки его вызывал. Или по-прежнему смущенный, но чуть более долгий взгляд – да черт поймет.  — Ян, помнишь про уговор? Бегом умываться, читаем одну главу и баиньки. А то все проспишь.         Энергично кивнув, подозрительно сговорчивый племянник ринулся к раковине. Видимо, к сему моменту брови успели достичь линии роста волос, потому что ему, наконец, соизволили хоть что-то разъяснить:         — Мы с Яном договорились завтра рано утром идти на рыбалку, — Куда?.. — Подъем в пять, по будильнику его телефона. Тебе вставать не нужно, одежду я ему подготовлю, завтра сама за ним приду, а позавтракаем уже на месте. К десяти приведу домой. Ты ведь не против, правда?         Против ли он? Неверная постановка вопроса. И вообще – вопросы здесь нужно задавать не ему.         — Женщина, ты кто? — выдохнул Кир.          Рыбалка?! Это даже не восьмидесятый уровень, для него это был фактически запредельный уровень. А непостижимая дева перед ним рассуждала о мужском увлечении, как о чем-то обыденном, будто ей удочки мотать, что яичницу жарить. И при этом избегала людей и их касаний и прятала глаза.            Впрочем, мотать удочки ей, кажется, и впрямь привычно. Впрочем, рыбалка – это ведь об одиночестве, безмолвии, медитации и примирении с осознанием, что все мы лишь песчинки на речном берегу, и слизать набежавшей волной нас может в любую минуту. Бесследно… Впрочем, ей подходит.         Удивительная. Загадочная как недосягаемая планета за пределами Млечного пути. Чума и есть.         Вместо ответа Еся лишь плечами повела. А Кир невольно отметил прогресс: в этот раз она выдержала рекордные пять секунд взгляда в упор – он, кажется, считал. А после, уставившись на вяло пережевывающего зубную щетку Яна, пробормотала:         — Я его уложу, а потом… Ты сможешь уделить мне десять минут?         Почувствовал, как, поддаваясь взметнувшейся волне ликования, дернулся вверх уголок рта. Как наступившая внутри тишина в этой точке, здесь, достигла идеального звучания.         Впереди у них целая ночь. Хоть сто десять.