В семье у нас нынче спокойствие и любовь

      Матушка моя была женщиной слабой и всегда предпочитала соглашаться с тем, что дает ей жизнь, не возникая почем зря. Она не могла постоять за себя, так что ее тактикой выживания было прикинуться ветошью и бесконечно просить пощения. По этой же причине, когда в 17 лет сомнительный тип заделал ей ребенка и забрал ее к себе в квартиру на третьем этаже пятиэтажки, она просто приняла это как судьбу.       Постройка была старой, в аварийном состоянии, если быть точнее. Планы о том, что ее скоро снесут, регулярно всплывали, и так же регулярно откладывались в долгий ящик. Вероятно, до того, как одного из жителей не придавит потолком. Никто не хотел заниматься этим местом на отшибе мира, да окружение прекрасно консервировалось само в себе. Люди с какими-либо амбициями старались переселиться в место понадежнее в более благоприятном районе, наша же семья тухла здесь так долго, как только было возможно.       Отец наверняка жалел о моем рождении, но сейчас будто было поздно уже что-то менять. Он был агрессивным, но не настолько умным, чтобы придумать, как от меня избавиться. Я был хилым ребенком и недоедал. В прочем, как и моя мать. Отец и сам был не слишком в теле, однако на нашем фоне был довольно крепким. На работе он то и дело подворовывал, однако до дома доходили лишь какие-то крупицы. На что он спускал все прочии – одному дьяволу известно. Мать моя была домохозякой. Со слов отца это значило, что она сидит у него на шее и обязана ему по гроб жизни. Он ругал ее за скудный ужин, при том, что продуктов дома никогда не было достаточно.       Когда мне исполнилось 12, я начал сильно и быстро расти вверх, а тело не успевало адаптироваться к этому. Я выглядел как смерть, с огромными кругами под глазами и выступающими ребрами. В 16 я устроился на подработку, по большей части чтобы помочь матери, которая увядала на глазах с таким отношением. Она часто отказывалась от всего, потому что «мальчикам надо кушать, а я и так перебьюсь».       Отца наоборот вскоре погнали с работы, и он совсем обозлился на мир. Он стал еще более невыносимым, чем обычно. Если и раньше было порой страшно находиться с ним в одном помещении, то сейчас иначе как монстром его сложно было назвать. С матушкой он обращался ужасно, как и со мной, но я будто бы загрубел достаточно, чтобы не предавать этому большого значения. Она же верила во что-то хорошее, в какой-то выдуманный образ в своей голове, а потому жутко расстраивалась, да и в целом была более хрупкой что морально, что физически.       Заработанное я приносил в дом, и все, возможно, было бы не так плачевно, не ввязываясь мой отец в какие-то сомнительные махинации, от которых прилетало и ему, и нам. Меня бы устроила самая тихая спокойная жизнь без изысков, но мы с матерью были лишены и этого, живя будто бы на минном поле.       Совсем худо стало, когда отец начал пропивать заработанные мной деньги со скудными пособиями, и совсем перестал себя контроллировать. Я часто разнимал его и матушку, старался как-то запереть его на время, от чего потом получал в три раза сильнее обычного. В какой-то момент он пошел на мать с ножом, и это стало последней каплей.       Помню я все очень ясно. Думаю, я чувствовал себя героем или рыцарем, который пошел против страшного чудища. Я не был прекрасным принцем, но воин зато из меня хоть куда оказался. Был в этом всем один просчет – моя царица все видела неизбежно, изящной сказки на вышло из этого. Я утащил труп на кухню и велел ей ни в коем случае туда не заходить. Зрелище было не из прекрасных, а для такой милой женщины и подавно травмирующим. Я сидел на табурете за столом и смотрел на него, лежащего на полу. Спокойным голосом я говорил ему: «вот до чего довели тебя твои действия. Это не я, ты сам вырыл себе могилу». Миллионы живут так же, как и мы. Но не все становятся при этом законченными злодеями в конце-то концов.       По какой-то причине я даже не задумывался о том, что будет, если произошедшее как-то всплывет. Я не думал сдаваться или скрывать это. Вообще, по правде сказать, ни о чем не переживал. Дома было тихо, а на улице, сквозь густые облака, заходило солнце. Спустя время из комнаты начал доноситься громкий плач, если не сказать вопль: «Это я виновата! Не стерпела, дура! О, Господи, какой ужас! Какой ужас!». Переживала она. Соседи слышали подобное, не впервой из квартиры шум таковский доносится.       Я спокойно подошел к ней, наклонился, провел рукой по ее волосам и стал успокаивать. «Все хорошо», говорю, «на двоих соображу нам хороший ужин». Она посмотрела на меня такими круглыми глазами, но тогда я не придал этому большого значения. Она перестала говорить что-то внятное, но вот плакать она не перестала. Сложно так с полпинка к новой жизни привыкнуть, пусть и жизнь эта получше прежнего будет.       На кухне я выловил из-под стола перловку и поставил кастрюлю на огонь. Пока вода грелась, я продолжал смотреть на отца, лежащего на полу, и такое у меня отвращение к нему появилось, и такой он был человек невыносимый, что видеть его рожу не хотелось. Но с другой стороны, у меня злорадство так подступало, и вот уже я смотрю на него, улыбаюсь, сожусь рядом на корточки, смотрю ему прямо в его тупые глаза. Говорю: «ты матери моей жить не давал, вот и я тебе не дам».       Подумал, как было бы чудесно, чтобы его тело мерзкое хоть какую-то пользу принесло, подмял его под себя, а вода уже выкипать пошла, льется через край, на пятки мне попала, а я даже и не смотрю. «Ничего ты в этой жизни хорошего не сделал, да и поделом тебе. Да только вот просто так я от тебя уже не отстану». Успокоился чутка, воды в кастрюлю долил, да и сам стакан ледяной с крана опрокинул. И пришла мне, по моему мнению, идея абсолютно гениальная. Освежевал я его, как умел, в морозилку засунул, что влезло, остальное на скорую руку по пакетам, да и на ужин сготовил заодно. Затянулась готовка. Я уже и к матери иду, а она сидит у стены на полу, трясется вся. «Прости, грешного, совсем я завозился, тебя, бедную, в голоде держу, как папашка мой неразумный! Совсем немного осталось, да и запируем с тобой!».       Никогда так мне не было спокойно, как в тот вечер. Чувствовал я, будто сила его от него ко мне переходит. Мать моя есть сначала вообще не хотела, но я посмотрел на нее грозно. Делать не стал ничего, хотел совсем немного припугнуть, чтобы она с голоду не померла, так она есть и начала. Сидим мы, ночь уже на дворе. Говорю ей, что завтра на работу опять пойду, а там, может, если буду хорошо и усердно трудиться, заплатят побольше. Я ей платье куплю красивое. Украшения всякие, чтобы и впрямь была царица.       Говорил я ей: "Ты есть его не хочешь от того, что воняет от него сволочью, небось. Но ведь и кушать надо, в конце то концов, иначе сил в тебе совсем не прибавится." Так она и не слушала меня, за голову хваталась и твердила, не прекращая, себе под нос, что вокруг неё одни дикие звери, и сама она порождает зверей. Но нет зверей, как ни погляди. А появятся - так я всех уничтожу. Сил во мне предостаточно, особенно после того, как я страшнейшему злу в глаза рискнул посмотреть. И так было оно ничтожно, зло это, и мало... Если я так смог в ничто обратить самое страшное на свете существо, уже и ничего не страшно. Как поела, снова по голове гладить начал, как котеночка. Матушку я любил сильно и показывал любовь свою, как мог, с заботой со всей. Оттолкнуть она меня пыталась, но куда ей? Потом и не брыкалась вовсе: может приняла, а может поняла, что бесполезно это. Я, в отличие от отца, хорошим был, никогда её не обижал, не бил. Нехорошо это: женщине в синяках ходить, не на скотобойне поди живем. А я человек нежный, не хочется мне боли причинять тому, кого люблю.       Матушку я послал спать в комнату, а сам в душ пошел. Спать оставалось всего-ничего, но несло от меня невероятно после уборок моих и готовок. Да и надо же отметить как-то начало новой жизни. Смыть с себя дни минувшие, в конце концов. Наутро меня на смене спрашивали, хорошо ли у меня все – не выспался я, на лице у меня это отражается очень заметно. Я только в ответ им: «отлично, я бы даже сказал, лучше, чем когда-либо!». Так они посчитали, что девушка у меня появилась. А мне эти отношения то и не интересны в общем-то, но говорить я им ничего на это не стал. Не их это дело.       Прожили мы так некоторое время в своем маленьком мирке. Матушка совсем говорить перестала, я уж думал, не заболела ли часом. Уже хотел ее к врачу вести, да только что-то не так пошло, и в один из дней ко мне полиция зашла. «Человек пропал, по этому адресу должен проживать». Я не стал что-либо делать, впустил. А чего уже устраивать, если все же пришли? Стою в коридоре, пока они в комнату заходят, на кухню. На мешки смотрят, спрашивают «что внутри?». - Так вы откройте и посмотрите. Мусор там лежит.       Открыли мешок один, а там голова. Ко мне поворачиваются, а я не могу улыбки сдержать. - У вас там голова. - И очень паршивая, прошу заметить, одна в ней гниль. Чуете, как несет?       Мешки увезли, да и меня заодно. Перед отъездом матери говорю, чтобы ела хорошо. В кастрюле там оставалось еще на раз или два поесть, но было с чего еще сготовить. Только потом я узнал, что ее спустя время тоже забрали, потому что она как сидела в уголочке забитая, так и осталась сидеть, даже дверь не закрыла. Забрали ее в лечебницу. Я настоял, что все делать буду, лишь бы не в колхозной ее держали, а где поприличнее да посветлее.       Месяц или два мы в полуполете оставались, пока все разборки шли, но в итоге меня под присмотром послали поломойкой в какой-то вычурный комплекс. Выделили помещение с бетонными стенами, точно тюрьма, зато кормят и раз в месяц я навещаю матушку. Та молчит все еще, но вроде поднабрала, на человека стала похожа. Там ее лечат, того и глядишь расцветет рано или поздно, как цветочек. А мне и так нормально. Иногда дают мне поручения какие, будь то уборка или что тяжелое донести – я вроде как там вместо крана или грузовика, тяжелая сила. Но больше всего мне трупешник нравится, тянет меня к нему, но уже не из злости, а по привычке будто. Спокойные они, совсем как моя матушка нынче.