Лаванда и шалфей

      Трещал огонь в каменном огромном камине, расположенном в самом сердце таверны, и пахло и едой, и травами, и специями. Солью, розмарином, тимьяном, перцем и, конечно же, кроликом. Его мясо тушили в рагу, чей жир прозрачными каплями падал в пламя и мелодично шипел.       — И что тебе снилось? — губы Рэн были в такой интимной близости от лица Тэмсин, что у той невольно перехватило дыхание и в животе затрепыхались бабочки. — Или что нашла в кофейной гуще? Или разгадала в картах таро?       Она словно дразнилась, и её мягкому голосу невозможно было противиться: она задавала вопросы, и Тэмсин отвечала, как зачарованная.       — Наш дом, — произнесла она. — И страну из стекла. И что-то ещё, кажется, лабиринт, воняющий и при том отдающий чуть сладким ароматом роз. А когда проснулась, да, решила погадать.       — И о чем шептали карты?       В таверне кипела жизнь, как бульон в котле, как кролик с тимьяном и картошкой, такая же теплая, яркая, уютная. Тэмсин даже хотела спросить у Рэн, какова она на вкус и запах, какой имеет цвет, не рыжий ли, как рассветы и её волосы. Ведьмы в остроугольных шляпах хихикали над древними, разваливающимися от времени книгами, перетасовывали колоды, дули на цветы, мешали кости. Они смешивали глаза лягушек и чеснок или засохшие веточки весенней вербы и оставшиеся с осени почерневшие листья. Мантии, украшенные золотыми звездами на фоне темно-синей, как ночное небо, ткани, да плащи, дешевые бурые и дорогие изумрудные, шуршали, как паутина — или как те же листья на ветру.       А глаза Рэн, недавно серые и сейчас зеленые, зеленые, как вся зелень двух миров, простого и ведьминого, глядели на неё, и Тэмсин плавилась, нежилась под этим внимательным красивым взглядом. И влюбленная всей душой, влюбленная до потери пульса, Тэмсин не могла сказать ей правду, но и лгать боялась.       — Они шептали о новых великих свершениях, — сказала она. И вспомнила мор, отбирающий память, остужающий сердца: когда ты есть, но ты сам утекаешь из своего тела, уходишь назад во времени, пока не проходишь в небытие, и остаётся твоя бездушная, бездумная оболочка. Тэмсин вспомнила, как темная магия проникала в щели между кирпичами домов, заражала деревья, превращала дым от огня в фиолетовое облако яда, воду в кислое молоко, а любой фрукт в сморщенный и мерзкий кусок мертвой плоти. И вспомнила, ибо гордилась и запрещала себе забывать: все кончилось благодаря им. — Они говорили о луне и предназначении, о любви и битве. О том, что в конце все всегда бывает хорошо.       Рэн приятно поёжилась, расправляя плечи.       — Ты забыла про кофейную гущу.       Здесь Тэмсин не врала. По крайней мере, не врала целиком и полностью обо всем, что разглядела на дне чашки в черной и влажной, как выжатый мус, пурге. А видела она двух целующихся девушек, таких же черных, как выпитый с утра кофе, и как чернила. У одной волосы короткие, отрастающие и лохматые, у другой — прямые, длинные. И их губы сливались в поцелуе, соединяя лица в форме кривого сердца. Когда она рассказала, Рэн удовлетворенно вздохнула, потерла ладони. Эта улыбка, улыбка, которая возникла на веснушчатом лице, была прекраснее и невероятнее любого сотворенного волшебства, и Тэмсин радовалась возможности видеть эту улыбку, видеть воодушевление и радость.       — А что за стеклянная страна?       — Эта страна чудес и зла, — таинственно произнесла ведьма. — Где луна наш покровитель, где зеркала — двери, — она взяла Рэн, своего истока, за руку, и магия их любви потекла между сплетенными пальцами, солнцем согревая ладони и влюбленные, жизнерадостно и молодо бьющиеся сердца. — Где мы бежим по крышам, и тьма небесная, как наши белые плащи — наши крылья и наш щит.       Рядом засмеялись. Хейзел, хозяйка «Горемыки», несмотря на слепоту легко и быстро перемещалась между столами, раздавая заказы. Взорвался новым хохотом столик сзади и слева: зелье милых ведьмочек с грохотом взорвалось, расплескавшись розовым клубящимся паром по деревянной поверхности стола. Горели, дымясь пахнущим ягодами серым туманом, восковые свечи. За окном же, за окном цвела весна, завернутая, как в сарафан, в холодный вечерний сумрак. Но самым прекрасным, конечно, был лавандовый запах от волос Рэн и пляска пламени на её лице.       Воистину, глядеть, как она завороженно слушает о колдовстве Тэмсин, являлось тем невероятным, навсегда въедающимся в память, что длится вечность и обнимает собой весь мир, словно смола, стекающая по бороздам древесной коры. Мягкость её кожи, свет её зеленых глаз, переполненных любовью, разве можно просить о большем, мечтать о чем-то более волшебном?       Заухала сова. Запахло шалфеем.       — Тэмсин, — родное имя, произнесённые её устами, звучало как заклятие, и сморенная вечером ведьма лениво приоткрыла глаза.       — Да?       Рэн улыбнулся, согнулась через стол.       — Мы же всегда будем вместе? Разве не об этом тебе говорит магия?       Тэмсин замурлыкала, насколько нежно звучал голос Рэн. И карты, и гуща, и сны, и порой звезды, все они говорили Тэмсин о любви, но любви запутанной, сложной, точно с возрастом, как путается душа человеческая, запутается и их связь. Она станет трудной, тяжелой, и порой Тэмсин и Рэн не будут понимать, где их счастье, а где горе, что ждёт их впереди и каково то идеальное будущее для них. И она не боялась того, о чем не упомянула, её тогда не страшило черное предзнаменование — плюшевый букет теней за спиной одной из девушек, похожей на Тэмсин. Это значило, она умрёт первой. Вот только найденная любовь делала это размытое знание не важным: не имело значения когда, через сколько, сама смерть для Тэмсин стала пылинкой на фоне моря и миллиарда звёзд, коими была для неё Рэн.       Важно, что пришла весна, они едят в любимой таверне, и они есть друг у друга.       — Да, Рэн. Всегда.