Объятия, в которых тепло и спокойно

      Му Цин никогда никому не доверял. Быть может потому, что просто не считал нужным или же где-то глубоко внутри опасался получить нож в спину. В конце концов каждый судит по себе. Му Цин полагал, что если он совершил предательство однажды, другим ничто не помешает поступить в точности также. Даже Фэн Синю. Ему в особенности. И никакие здравые доводы не способны были переубедить Му Цина в том, что ему довериться можно, что это безопасно, что Фэн Синь не предаст, не сделает больно. Сколько бы времени не прошло, как бы не менялись их отношения, Му Цин оставался при своем — он не был способен довериться Фэн Синю.       Он скрывал эту правду. Понимал, что Фэн Синю будет досадно и неприятно. Хотя порой, в разгар очередной бессмысленной ссоры, Му Цину на чувства Фэн Синя становилось плевать (или, скорее, почти плевать), но он никогда не упрекал его в том, что не способен ему доверять. Потому что, если задуматься, это была исключительно его проблема.       Конечно, нельзя было сказать, что у Му Цина к Фэн Синю доверия совсем нет. Разумеется, оно было. Особенно во время сражений, в такие моменты Му Цин не сомневался, что, если потребуется, Фэн Синь обязательно прикроет его спину. Но не только сражения, в моменты, когда они ругались, когда мирились или прерывали ссору, затыкая друг друга поцелуями, когда переходили незримую грань дозволенного и, избавившись от одежды, дарили друг другу страстное удовольствие, Му Цин доверял Фэн Синю. Но будто бы не до конца. Он был готов отдать ему свое тело, но никак не душу. Все чувства и переживания Му Цина так и оставались скрыты за высокой толстой стеной, которую он возвел в попытке отгородиться от всего мира, что бы ни в коем случае не показать свою слабость, чтобы никто никогда не вынудил его сделать это, чтобы все были убеждены в том, что Му Цин всесилен и холоден. Никто не должен был узнать о том, что за грубой стеной скрывается тонкая и ранимая душа. Даже Фэн Синь.       Именно поэтому Му Цин пресекал всякие попытки Фэн Синя заговорить с ним о чем-то серьезном, избегал упоминаний прошлого. Поэтому он никогда не оставался в его постели на ночь. Му Цин спокойно относился к их близости и признавал себе, что жаждет ее, но он не мог позволить себе остаться с Фэн Синем после, не мог разрешить ему обнять себя, погладить по взмокшим волосам и после уснуть вместе, так и не разомкнув объятия. Это было чем-то слишком личным и ощущалось, как потеря контроля над ситуацией. Му Цин не мог согласиться на такое, даже несмотря на то, что где-то очень глубоко внутри хотел этого.       Он не избегал близости телесной, но раз за разом уходил от близости духовной. И Му Цина это, в общем-то, вполне устраивало. По крайней мере до тех пор, пока Фэн Синь не спросил напрямую:       — Почему ты постоянно сбегаешь?       Они лежали на смятых простынях во дворце Наньяна. В спальне стоял полумрак, горело всего несколько свечей. Однако вскоре Фэн Синь погасил и их, небрежно махнув рукой. Тем самым он помешал Му Цину встать с кровати и начать собирать одежду, хаотично разбросанную по полу. Му Цин, впрочем, мог зажечь свечи вновь, но и об этом Фэн Синь позаботился. Он перебросил руку через Му Цина, обнимая его со спины. Не то чтобы это могло Му Цина остановить, но хоть что-то все же.       Му Цин вздрогнул и напрягся. Ему и до этого было жарко, а теперь, когда Фэн Синь прижал его к своей разгоряченной груди, стало почти невыносимо. Некий инстинкт самосохранения требовал от Му Цина, чтобы он немедленно поднялся с постели и покинул чужой дворец. Если он этого не сделает, то проиграет.       Нужно было послать Фэн Синя куда подальше и ласково попросить его отстать. Му Цин так бы и поступил, если бы не усталость, пленившая тело. Обычно близость его не выматывала, а наоборот почему-то придавала сил и поднимала настроение, но только не в этот раз. Сегодняшнему вечеру предшествовал до ужаса неприятный день. Во владениях генерала Сюаньчжэня объявился злой дух, по вине которого начали пропадать люди. Му Цин был уверен, что дело не серьезное и всячески пытался уверить Фэн Синя в том, что тот не должен помогать ему. Однако Фэн Синь все равно отправился с ним и, кажется, не зря. Злой дух оказался намного сильнее, чем Му Цин себе изначально представлял. Хотя не сказать, что он был опасен, Му Цин и сам бы справился, но, не окажись Фэн Синя рядом, вряд ли смог бы обойтись одной единственной царапиной на щеке, которая тут же затянулась. Однако причиной усталости Му Цина было не столько само сражение, сколько ссора с Фэн Синем, случившаяся сразу после. Му Цин накричал на него ни за что (на самом деле, у его гнева имелась причина — своей помощью Фэн Синь заставил его почувствовать себя слабым и даже никчемным) и был уверен, что ссора обернется взаимным избеганием друг друга минимум на несколько недель, но закончилось все уже привычно в спальне. И от этого Му Цин злился еще больше.       Собравшись с силами, он ушел от объятий Фэн Синя и уже почти коснулся ногами пола, как Фэн Синь повторил свой вопрос:       — Почему ты уходишь? Тебе не надоело?       — Что надоело? — не понял Му Цин.       Он взмахнул рукой, думай зажечь свечи, но Фэн Синь перехватил его запястье и утянул обратно в постель. Му Цин спохватился не сразу, чтобы оказать сопротивление.       — Уходить от меня, — устало пояснил Фэн Синь. — Я, вроде, и понимаю, в чем дело, но иногда мне кажется, что я тебя совсем не понимаю.       «И не надо», — подумал Му Цин, но вслух не произнес. Его напрягала даже гипотетическая возможность того, что Фэн Синь знает, в чем дело. Му Цин раньше всегда пытался успокоить себя тем, что Фэн Синь ни за что не догадается, но в действительности он знал, что Фэн Синь не глупый, пусть порой таковым и казался.       — Не твоего ума дело, — проворчал Му Цин, уже в который раз пытаясь покинуть чужую кровать, но собственное тело сыграло с ним злую шутку, и голова Му Цина безвольно упала на мягкую подушку.       С соседней половины постели послышался тяжелый вздох, в нем читалось сожаление и некоторое разочарование, но разочарование не в самом Му Цине, а в сложившейся ситуации. Фэн Синя нельзя было винить за подобные чувства.       — Неужели тебе так противна мысль о том, чтобы остаться со мной на ночь? — тихо и осторожно спросил он.       Му Цин презрительно фыркнул и выпалил:       — Если бы ты был мне противен, я бы не спал с тобой.       Ответом на вопрос это не являлось.       — Тогда почему ты никогда со мной не спал?       — Ты дурак?       Му Цину захотелось рассмеяться. Неужели Фэн Синь не понял, что под словом «спать» Му Цин подразумевал секс? Хотя вряд ли, конечно.       — А мне кажется, это ты дурак, — невесело усмехнулся Фэн Синь.       Не будь они оба столь уставшими, между ними тут же вспыхнула бы очередная перепалка. Благо, сил на нее совсем не осталось. Как и на что-либо другое, впрочем. Му Цин надеялся, что Фэн Синь оставит его в покое, даст уйти, и они больше никогда не вернутся к этому разговору. Но Фэн Синь как назло продолжал:       — Неужели тебе не хочется, чтобы у нас все было… ну… по-нормальному?       — Что было? — раздраженно поинтересовался Му Цин.       — Отношения.       Му Цин предпочитал никогда не думать о том, что между ним и Фэн Синем существует какие-то отношения. Слишком это ответственное и тревожное понятие. Му Цину было куда проще считать, что они всего лишь спят друг с другом, и ходят на задания вместе, и выручают один одного, и всегда находятся рядом, и… До бесконечности перечислять можно.       — Неужели тебе не хочется, чтобы у нас все было, как у Се Ляня и Хуа Чэна, например?       Этот вопрос заставил Му Цина подавиться воздухом.       — Ты планируешь сделать пару тысяч моих статуй? — в агрессивно-шутливой манере спросил Му Цин, когда немного отошел от услышанного.       — Боюсь, это будут самые ужасные статуи генерала Сюаньчжэня.       — И мне придется тебе голову оторвать, потому что я ненавижу, когда меня плохо изображают.       Не особо смешная шутка обернулась несколькими минутами молчания. Му Цин вдруг ощутил напряжение во всем теле и повернул голову в сторону Фэн Синя. В темноте разглядеть его лицо не представлялось возможным, но Му Цин слышал, как Фэн Синь едва слышно дышит, и от этого напряжение лишь росло.       — Я не об этом вообще-то, — спустя какое-то время вздохнул Фэн Синь.       Му Цин прекрасно осознавал, что он не об этом. Не о статуях и прочей ерунде. Спросив о том, хочет ли Му Цин отношения, как у Се Ляня и Хуа Чэна, Фэн Синь, спрашивал о безмерной любви, заботе, спокойствии и тепле, о доверии. Обо всем том, чего Му Цин так сильно опасался. И все же его опасения совсем не означали, что Му Цин не хочет.       На самом деле, он хотел. Хотел больше всего на свете, но боялся. Слишком много тревог таилось в сердце Му Цина. Он боялся, что не достоин любви столь светлой и искренней, боялся, что все это будет не по-настоящему, а даже если и по-настоящему, то когда-нибудь Фэн Синь в нем разочаруется, ведь он — это он. Высокомерный эгоист, предатель. Он раздражительный, постоянно огрызается на Фэн Синя по поводу и без. С таким, как Му Цин, можно спать, но разве можно такого человека любить?       Му Цин покачал головой, пытаясь отогнать от себя эти мрачные мысли. Ему было нормально не доверять Фэн Синю, но он никак не мог признать причину своего недоверия. Причину, заключающуюся в том, что он опасался того, что Фэн Синь его никогда по-настоящему не полюбит. Не полюбит ни так, как Хуа Чэн любит Се Ляня, ни как-либо иначе. Лучше уж избегать любых проявлений чувств вовсе. Лучше не считать, что между ним и Фэн Синем вообще есть хоть какие-то отношения, что их связывает что-то кроме взаимной неприязни и ненормальной близости, вытекающей из нее.       Приподнявшись на локте, Му Цин был уверен, что вот теперь он точно уйдет. На сегодня с него достаточно. А завтра он сделает вид, что этого диалога не было вовсе, и все станет, как прежде.       — Почему ты так сильно нервничаешь? — осторожно спросил Фэн Синь.       Му Цин замер. Он полагал, что его тревога надежно скрыта от посторонних глаз. Как и любые другие чувства. Он искренне верил, что Фэн Синь ни о чем не догадывается.       — Я не нервничаю! — излишне эмоционально возразил Му Цин, но с кровати так и не стал.       — Нервничаешь.       Фэн Синь потянулся к нему рукой и, воспользовавшись заминкой со стороны Му Цина, крепко прижал его к себе. Теперь не так, как в прошлый раз. Одна рука Фэн Синя легла на спину Му Цина, пальцы другой нырнули в распущенные волосы. Лицо Му Цина оказалось прижатым к груди Фэн Синя, и он окончательно растерялся.       — Почему ты считаешь, что у нас не может быть отношений? Почему ты их избегаешь? — прошептал Фэн Синь, уткнувшись носом в волосы Му Цина. — Придумал себе всякой ерунды, наверное. Не хочешь мне доверять, да? Считаешь, что я тебя не полюблю? Дурак ты, но… я тебя люблю. Неужели ты этого не замечаешь?       Голос Фэн Синя дрожал и звучал едва слышно, а Му Цину показалось, что стена, за которой он прятал свое сердце, начала рушиться. Впрочем, в ней никогда смысла не было, ведь Фэн Синь давно перелез через нее, и добрался до души Му Цина. А тот и не заметил. Действительно дурак. Не увидел, что Фэн Синь давно в курсе всех его переживаний и терзаний.       Сердце пропустило удар, ладони вспотели. Му Цин попытался сделать вздох, но у него ничего не получилось. Тревога, та самая, которую он пытался отрицать, подступила к горлу. Единственным вариантом спасения Му Цин видел привычную агрессию. Он правда чуть было не оттолкнул Фэн Синя от себя и не обвинил его в том, что тот сопли на ровном месте развел.       — Ты…       Голос Му Цина задрожал, и он не смог продолжить.       — Я тебя люблю, — повторил Фэн Синь.       Му Цин обрадовался тому, что его лица не видно, а в комнате стоит кромешная темнота, ведь, в противном случае, Фэн Синь заметил бы подозрительный блеск в его глазах. Пусть Фэн Синь и догадался обо всем, что происходит в его душе, Му Цин все еще не был готов показать ему свою слабость. Пока не был готов.       Он несколько раз сильно зажмурился, пытаясь сморгнуть непрошенные слезы, глубоко вздохнул (к счастью, на этот раз получилось) и обнял Фэн Синя в ответ. Старался сделать это так, чтобы не было понятно, насколько отчаянно и сильно он в этом нуждается. Однако понятно было.       — Ладно, я останусь, — пробормотал Му Цин, будто делая какое-то одолжение.       Только вот никакое это было не одолжение, это было ответное признание, и они оба это понимали. «Я тоже тебя люблю», — вот, что на самом деле сказал Му Цин. Сомневался ли он в своем признании? Конечно, сомневался. Тревога, пусть и пошла на спад, все еще душила его. Му Цин не был уверен, что поступил правильно. Может лучше было оставить все, как есть? Или… Впрочем, сказанного не вернешь. К тому же, как бы сильно Му Цин не сомневался в правильности своего поступка, он совсем не сомневался в том, что любит Фэн Синя. Он любил его уже очень и очень давно. Но вот любил ли его Фэн Синь?       Объятия стали крепче. В них было так тепло и спокойно. И это почему-то подействовало на Му Цина куда сильнее, чем любые слова. Фэн Синь погладил его по голове, оставил на макушке поцелуй. Лишь после этого Му Цин смог расслабиться, отпустить тревогу и начать засыпать.       Осознание того, что они только что признались друг другу пока еще не пришло к нему, как и осознание того, что теперь их отношения, наверное, изменятся. Му Цин оставил все эти мысли до рассвета, ведь прямо сейчас, в крепких объятиях Фэн Синя, он впервые за всю жизнь почувствовал себя по-настоящему нужным и любимым. А все остальное перестало иметь значение.