Быть "нормальным" стоит нашего счастья?

Треск камина напоминает о несчастном листке бумаги. Он сгорает быстрее волоса юного прекрасного создания, что в порыве своих неудержимых душевных страстей случайно слишком близко опускается к свече. Белокурый локон падает со лба и с еле слышимым шипением превращается в маленький уголек. Легкое жжение, недовольное мычание и юноша резко отпрянул от стола, досадливо потирая место почти неощутимого ожога. От него боли в миллионы раз меньше чем от злосчастных рукописей в пламени. "Хоть так они принесут пользу" - успокаивал себя Максим. Они согреют тело, но обожгут душу. Обожгут так же, как обжигают его губы, льнущие к пальцам графа в почтительном прикосновении. Когда завороженная музыкой и светскими беседами толпа не обратит внимания на то, как дрогнули губы молодого графа Калашникова от этого, казалось бы на первый взгляд, чисто формального действия. Но нет. Для них это нечто большее, чем глупая формальность. Иначе бы не задержались изгибы фигуристых губ в нежном поцелуе, не поднялись бы серо-зелёные глаза так дерзко глядеть в пару таких же, но обрамленных золотом очков, серо-зелёных глаз. Только ему была дозволена такая дерзость. И он с удовольствием пользовался своей привилегией, заставляя сердце Максима трепетать, подобно прелестной голубке в золоченой клетке. От воспоминаний сердце было столь же неспокойно. На губах появилась печальная улыбка, а из помутившихся глаз текли две одинокие слезинки. Им было не суждено испортить очередной лист бумаги, Максим аккуратно стирает их со своих щек и больно сжимает край стола. Это давно минувшее, пора забыть про эту глупость юности и жить дальше. Сейчас у него прелестная жена, двое семилетних деток и еще один вот-вот появится на свет. Собственно по этой причине и сидел сейчас повзрослевший граф посреди ночи в своем кабинете и пытался вымучить из себя злосчастное письмо в имение Картавщиковых. Приглашение на рождение третьего ребенка в семействе Калашниковых. Подобные были отосланы и в прошлый раз, 7 лет назад, но адресаты были в отъезде и не успели узнать о радостном известии. В тот миг Максима целую неделю словно безостановочно пытали собственные эмоции, заливая глотку расколеным свинцом. Обида на старого друга, ведь тот не был рядом в столь важный момент. Но счастье, что не придется столкнуться с ним вновь. Не придется смотреть в идентичные собственным глаза, пожимать руки, которые больше никогда не обласкают, не заправят пшеничную прядь за ухо, не снимут золотистых очков, не замкнут пальцы за шеей Максима во время сладостного запретного поцелуя.. И в этот раз душевные терзания, уподобляясь холодным и горячим потокам ветра, создавали в груди и мыслях самый настоящий смерч. Глупое сердце заставляло мечтать вновь украдкой ощутить прикосновения мягких пальцев, теплых губ, в почтении целующих графские перста. Но разум. Разум не хотел допустить этой встречи вновь, но не мог не пригласить столь почетных и важных гостей. Это было бы невежливо. О чем бы только начали судачить эти мерзкие светские крысы! Но Максим так боялся этой встречи снова, спустя полторы дюжины лет. Боялся снова поддаться страсти, не удержать собственных порывов. Боялся взаимности. Боялся отказа... Так глупо, будто опять 19. Будто сейчас не взрослый тридцатисемилетний мужчина пишет приглашение на рождение третьего ребенка, а девятнадцатилетний юнец тщетно призывает любимого друга вернуться. Не бросать, не отвергать, не жениться. Остаться с ним, убежать, провести вечность в тихом отдаленном имении, вести некрупный бизнес и любить друг друга, пока злой рок не заберёт. Быть свободными вместе, а не скованными по рукам и ногам по-отдельности. Тщетно, ведь ответ приходит на следующий же день, короткий и ясный: "Я не люблю тебя. Исчезни из моей жизни. Не мешай мне строить своё нормальное счастье. Не ломай мне жизнь своим бессмысленным присутствием в ней. Отныне и впредь между нами нет ничего, кроме деловых отношений. Забудь всё. Прощай", и слегка смятая от капель влаги бумага привычно пахнет дешевым одеколоном. В этот раз слезы с графских глаз срываются на желтоватый листок. Сквозь невидящий взгляд Максим берет канцелярское перо, окунает его в чернила, и пишет. Слезы капают на письмо, перо скользит поверх, буквы размываются на бумаге, но слова разобрать можно. Тихие мужские всхлипы звучат так неестественно. Максим давно не позволял себе слез. Руки дрожат, пальцы с большим трудом сжимают металлический корпус, но граф не останавливается. Он пишет. Шифрует в завитках и выражениях все свои чувства. Соленая влага стекает по щекам, её вкус неприятно холодит губы, но Максим не останавливается. Все формальности соблюдены, остался лишь чистый слог оставленного влюблённого мальчика, чьи мечты на счастливую жизнь были разбиты в дребезги. Бумага насквозь пропиталась. Текст становится все неразборчивее. Руки дрожат все сильнее. Всхлипы становятся громче. Перо летит, вырисовывая витиеватые буквы, складывает их в текст полный боли, любви, одиночества, страдания. Страдания разбитого сердца. Совсем немного осталось, лист почти закончился. Размашистая подпись. "На веки твой". Точка. Стройные пальцы роняют перо. Оно с тихим стуком падает, оставляя неприятную кляксу на столе. Следом за пером на стол падает лицо Максима. Он до побеления костяшек сжимает красное лакированное дерево и дает волю всем тем мучительным эмоциям. Он плачет. Долго и громко. Плотные стены не позволили бы полуночному прохожему услышать что-либо, но если бы ему удалось зайти в запертые дубовые двери, из-под которых лился тусклый свет, то он бы услышал. Услышал вопли и завывания, от которых сердце разрывалось. Максим кричит, злобно, вместив в короткий рычащий крик столько боли, сколько накопилось в нем за все 18 лет без него. Холод темного ночного неба прорывают теплые первые лучи солнца. Начинается новый день. С новым днем рождается надежда. Чье-то сердце заполняется светом, чей-то первый крик сотрясает тишину дома, чья-то влюбленная улыбка отражается в не менее влюбленных глазах. Максиму новый день приносит успокоение. Сердце больше не разрывает само себя изнутри. Слезы больше не текут, тело больше не дрожит. Мужчина медленно берет в руки лист, полный его многолетней боли, сейчас он приносит ему лишь тоскующее умиротворение. Граф складывает письмо один раз, второй, упаковывает в подготовленный конверт. Осторожный белый свет падает на стол красного дерева, все вокруг становится таким по-утреннему тихим, белым. Время будто бы замедляется. Максим нагревает золотистый сургуч на проживающем свои последние секунды пламени свечи. Капает на конверт, ставит печать с фамильным гербом. Всё. В 9 часов утра почтальон заберет письмо, через 5 дней оно будет у Олега, через 10 Максим получит ответ. Потом еще через месяц само семейство Картавщиковых - Олег, его жена Настя и их сыновья - прибудет в графское имение. Как 20 лет назад, мягкие губы почтительно прижмутся к холодным пальцам, серо-зелёные глаза дерзко поднимутся в такие же серо-зелёные глаза, но встретят в них только холод. Теперь и впредь. Максим отпустил?..