Вылить душу.

Глубокий вечер. Аккуратно, будто самый потаенный шепот, разливается через окна успокаивающий свет. Он заботливо ласкает мои волосы и заставляет вновь встрепыхнуться сердце, вспомнить о самых молчаливых тайнах, которые известны лишь мне. Лишь мне, да и только. Аккуратной струйкой развивается по комнате свежий воздух из приоткрытой двумя юношами двери дома, а, возможно, даже сарая Хопперов. Да и сам домик принадлежит и не Джиму толком… Сейчас уже и непонятно, чем служит местечко маленькой семье. В помещении тихо поскрипывают полы, что напоминает о маленькой Оди с ее заботливым отчимом Джимом Хоппером, угрюмым начальником полиции, который способен излить душу только со своей любимой женщиной и моей сводной сестрой Одиннадцать. Так и просятся различные фантазии о том, как тут разочарованно рыдала маленькая сестричка, так и довольно хихикала, слушая ворчание серьезного дяденьки за столом. Такова натура Джима, вероятно. А еще тут есть кухня, в которой, как могло бы показаться с первого раза, будто и ничего не происходило. Но это чистой правды вранье, прикрытое поверх слоем пыли, которую стоило бы ловким выдохом воздуха убрать с воспоминаний, а после пару секунд покашлять, якобы в забавном мультсериале. На этой кухне было многое, я уверен. Так много, что и вспомнить все до единого было бы сложно. Оди много говорила мне об этом. Много рассказывала, как изредка скучает по тому, что было тогда, или рассказывала, как же весело было иногда смотреть телевизор или когда Джим бы сказал чего-то смешного. Было интересно послушать, окунуться с головой в ту беззаботную атмосферу детства сестрицы, в котором я едва участвовал. После краткого осматривания потрепанного дома, в котором наглядно видно летающую пыль вокруг меня и Майка, сидящего расставив ноги и наклонив торс вперед, а руки оставив в замке между коленей, я возвращаюсь к нему и смотрю на прекрасные веснушки чуть ниже его глаз. Повезло ему с ними. Я рассказывал ему о том, что чувствую, вероятно. Я слишком устал, слишком истощен происходящим, чтобы все помнить. — Знаешь, Уилл, — начинает Майк, заостряя на мне свое внимание, подобно его скулам. Такие же острые, аккуратные, элегантные. — Я считаю, что ты хороший друг. Очень хороший. Я дорожу тобой, ты знаешь это. Он задумался на слове «друг». Может, подумал, что это обидит меня или типа того. Не сказать, что задело сильно. Мне достаточно и того, что он дорожит мной. Что не забыл на фоне Оди или его проблем, что на самом деле Майк успел сделать. Было завидно получать несколько писем за все то время, когда он был не со мной, но видеть, как Оди радуется каждому письму, а после даже несколько негодует. Не понимаю я ее. Для меня это лишь предстает радостью, и нечто хорошее возникает в черепной коробке лишь от мыслей о том, что получать столько писем от него возможно. — Когда я не мог видеться с тобой, я очень часто думал о тебе. Даже если и почти не писал. Все так сложно было. — Выкидывает полу–оправдания Майк. — Ничего, я понимаю. — Я делаю маленькую паузу и разочарованно выдыхаю. — Я все понимаю. — Дополняю я, теребя в руках конец моей футболки. — Майк, я ведь… Хотелось сказать «я ведь люблю тебя, я бы не мог не понять тебя» и всё такое, и вдруг меня обрывает громкий скрип двери, находящейся от меня не так уж и далеко. Резко меня будто выдирает из того состояния, в котором я был. Резкие звуки машин, пение птичек и голос Оди так или иначе заставляют подпрыгнуть на месте и засмущаться. — Папа сказал, чтобы ты вышел, Уилл! — Я растерянно смотрю на Майка, кидая ему взгляд, мол «прости, зовут», и начинаю уходить из домика деда Джима. А ведь только захотелось вылить душу на него.