Психотерапевт

      Автобус подпрыгивает на кочке, и я судорожно хватаюсь второй рукой за верхний холодный поручень, слегка приподнимаясь на носках, чтобы не улететь на пол к своему набитому рюкзаку. Сейчас только пол пятого утра, поэтому пазик полупустой, но сидячих мест уже нет.       — Молодой человек, извините, — чувствую как кто-то стучит мне по плечу пальцем и вопросительно поднимаю взгляд на мужчину в сером костюме чуть выше меня, вынимая наушник, — У Вас все в порядке? — в недоумении вглядываюсь в его серые как тучи в августе глаза, на солнце отливающие чем-то зеленым, словно в них кто-то вырастил целый еловый лес, — Ваши руки, — он кивает на мое предплечье, и я с ужасом узнаю о том, что у меня задрался рукав толстовки на поднятой вверх руке.       — Нет, нет, все в порядке, извините! — отчаянно машу головой и поправляю рукав, скрывая им десятки порезов, ожогов от сигарет и уже побелевших шрамов. «Идиот. Как я мог так потерять бдительность и спалиться?»       — Вот, возьмите, — мужчина долго смотрит на меня, а затем протягивает мне визитку, — Александр, — кидает он на прощание, слегка махнув рукой, и выходит на следующей остановке. Я нервно с облегчением выдыхаю и вглядываюсь в крупные буквы на карточке: «психотерапевт». Ниже указаны номер телефона и адрес клиники рядом с его портретом. Ухмыляюсь: неплохой способ вылавливать себе клиентов прямо в автобусе. Пихаю визитку в карман спортивок и вставляю наушник обратно, снова уходя в свои мысли.       С приходом весны все стало только хуже, вопреки моим надеждам на потепление и хорошую погоду. За многочисленные пропуски меня отчислили из вуза и мне приходится усерднее работать на складе за городом. Это меня выматывает еще сильнее, как физически, так и морально: приходится много общаться с сотрудниками, которые меня ни во что не ставят, а в конце каждой смены выслушивать ругань начальства. Крики на меня действуют сильнее всего: я всегда еле сдерживаю стыдливые слезы, когда на меня повышают тон, но вот дрожь и панические атаки сдерживать так просто не получается. Ну, с другой стороны, кто виноват в том, что вместо пар я предпочел пить пиво в чужих подъездах и резать вены в общажном душе? Надо было думать раньше.       Я много раз пытался взяться за ум и здоровье, найти друзей, которые могли бы мне помочь улучшить мое психическое состояние, ведь у меня нет ни родственников, ни других близких людей. Однако в большинстве своем компании, в которые я обычно вливаюсь, оказываются шумными алкашами-наркоманами, у которых головы забиты только тем, как поскорее принять дозу и не попасться ментам. Не знаю, чего во мне больше – страха или морали, но мне подобный образ жизни вести вовсе не хочется. Единственными моими постоянными грехами являются курение и, когда совсем хуево, дешевое пиво из Перекрестка.

***

      Дрожащими руками выбиваю сигарету из пачки и нервно затягиваюсь: не хватало прямо на работе словить паническую атаку и биться в истерике на глазах у этих противных мне людей, которые скорее всего отпустят очередную шутку, или даже пнут, нежели помогут. Повезло, что смог дотянуть до обеденного перерыва. Есть я, естественно, не собираюсь: в столовой еда отвратительная и дорогая, а с собой возить абсолютно неудобно, не выгодно, да и пиздят тут все из холодильников, что не привязано. Два рабочих дня подряд можно потерпеть и без еды. Уже привык. С очередным наплывом черных пятен в глазах пошатываюсь и думаю, что пора бы уже полечиться, но тут же отбрасываю эту мысль вместе с бычком, который тут же притаптываю не слушающейся ногой: слишком дорого для меня. Почему-то не оставляю себе привычный ожог. Я и так еле свожу концы с концами, чтобы не помереть с голоду и оплатить комнату в общежитии. Странно, что после отчисления меня из него не выкинули. Должно быть теть Лида подсуетилась. Добрая женщина. Слишком добрая для стандартной коменды.       — Эй, пиздюк, — слишком резко оборачиваюсь на зов (не сомневаюсь, что обращаются ко мне), от чего чуть не падаю в обморок, еле сдерживая тошноту, подступившую к горлу, — Перерыв уже окончен, за работу! — послушно киваю бородатому худощавому работяге, возомнившему себя моим выше поставленным, и направляюсь обратно в здание склада, славливая подзатыльник.

***

      Я задыхаюсь. Хватаюсь за горло, падая на колени, больно ударяясь ими об пол – наверняка разбил до крови об бетон. В голову приходит мысль: «Лишь бы не сорваться вниз», но потом от нее по телу разливается тепло.       «Что, если сейчас все и закончится?»       Я наклоняюсь сидя на коленях и подаюсь чуть вперед, подползая к краю балкона. Смотрю вниз. Не понимаю, становится ли мне страшнее из-за мысли об суициде или из-за взгляда с высоты, но я еле сдерживаю очередной позыв рвоты. Ветер ударяет меня в лицо, но в сознание не приводит. Я уже пытался несколько раз покончить с собой, но меня всегда спасали случайные люди или сожители, обнаружившие меня не вовремя. Но сейчас рядом со мной никого нет и не должно возникнуть. Если только кого-то из студентов тоже мучает бессонница, и они решат покурить именно на моем балконе.       Я перемещаю одну руку наверх перил, хватаясь за холодный металл до побелевших костяжек, и из кармана выпадает и плавно приземляется в паре сантиметров от меня та самая визитка. Я долго на нее смотрю, можно сказать, пялюсь широко распахнутыми глазами, словно эта бумажка мой спасательный круг. Тянусь к ней дрожащей рукой, быстро решаю, вынимаю из другого кармана телефон и набираю номер.       Из трубки спустя четыре затяжных гудка сонно хрипловатым голосом раздается "Алло", от которого мое сердце пропускает удар. Я молчу. Нет сил что-либо сказать, меня слишком сильно трясет, от чего только сильнее охватывает паническая атака, которая, видимо, и не собирается отступать, желая довести начатое мною дело до конца и размазать мое тело лужей крови по асфальту.       «Идиот, позвонил ночью, он наверняка спал», — Я зачем-то представляю его семью, и от осознания, насколько я жалкий, по щекам начинают бежать обжигающе горячие слезы, но я почти не чувствую их из-за частично онемевшего тела. Наверняка я разбудил и его прекрасную жену, которую он очаровал своей фигурой и бездонными глазами, которые не входят у меня из головы все эти дни. Быть может, у него есть дети.       — Алло, кто это? — я сдавленно всхлипываю, затыкая рот рукой, но кажется он это все равно слышит, — Вам нужна помощь? Где Вы находитесь? — я отнимаю телефон от уха и дрожащим пальцем сбрасываю трубку, еле попадая по кнопке, и откидываю телефон в сторону. Он ударяется об балконную стену и через пару минут начинает звонить, кажется несколько раз подряд. В глазах резко темнеет, в голову ударяет жар, и я проваливаюсь в пустоту.       На утро я со сдавленным стоном медленно открываю глаза, которые после бессонной ночи с паническими атаками высохли сильнее, чем самая жаркая пустыня мира. На голове надулась шишка от удара при падении об перила. Кошусь на электронные часы на прикроватной тумбе и осознаю, что проспал начало смены. Со вздохом закрываю глаза и, кажется, снова засыпаю.       «К черту работу. Сделаю очередную справку через знакомого, а если начальник пошлет меня за прогулы, отработаю штраф и уволюсь: нет сил уже это выносить, лучше с сдохну с голода, чем от переутомления».       Из сна меня вырывает телефонный звонок, и я резко подскакиваю, забывая о сонливости и боли и убираю звук, нажимая на боковую кнопку гаджета, чтобы не разбудить спящих соседей по комнате. Вылетаю в коридор в чем был, перебарывая рвотный рефлекс и темноту в глазах, тут же заполнившую их после подъема.       «Кто может звонить рано утром с незнакомого номера? С работы?»       — Кузнецов, слушаю, — кажется, тараторю с перепугу.       — Кузнецов, значит, — узнаю его мягкий слегка хриплый голос и меня охватывает дрожь, а тело пробивает жаром. Чувствую, как мои глаза увеличиваются в размерах, — Мы с Вами не договорили ночью.       Словно в трансе выхожу их автобуса на неизвестной мне остановке и достаю телефон, чтобы свериться с онлайн картами. Он пригласил меня к себе на визит в клинику. Я не стал задавать много вопросов, просто согласился, сам не знаю зачем. Но в любом случае на работу я ехать уже не собираюсь, значит можно считать, что сегодня у меня внеплановый выходной. Расстояние от остановки до клиники преодолеваю так же в трансе, по обычаю негромко слушая музыку в наушниках. Перед дверью останавливаюсь, чтобы перекурить: я ведь иду к психотерапевту, а значит можно ожидать каверзных вопросов, способных расшатать мое спокойствие. Оставляю ожог бычком чуть выше большого пальца левой руки и захожу в помещение. Мне все равно на то, что его могут увидеть люди.       Я стучусь в белую дверь и слышу «войдите» с той стороны, после чего открываю ее, нажав на холодную ручку. Он сидит в белом халате, накинутом поверх того самого серого костюма, только галстук сегодня красный.       — Проходите, присаживайтесь, — он указывает рукой на единственный стул напротив него, — Вы?       — Нил, — бездумно бросаю я, а потом вспоминаю и смущенно добавляю, поясняюще, — Вы звонили мне утром.       — А-а, да-да, помню, — протягивает он и отодвигает бумаги, которыми был увлечен все это время, в сторону, и смотрит на меня поверх узких очков, — Мое имя, полагаю, Вы помните, раз сохранили визитку. Так, не хотите объяснить, что это было?       — Что?       — Ночью. Вы позвонили мне и таинственно молчали, но Ваше дыхание Вас явно выдало с головой. — Мне становится жутко стыдно, и я, кажется, даже краснею.       — Э-э, я… Я не… Простите, — все, что я способен пролепетать в ответ за свои тупые действия.       — Не переживайте так. Я пригласил Вас не для того, чтобы услышать извинения или ругать, я хочу Вам помочь. Нил, что Вас беспокоит? — Он берет блокнот и ручку. Я обреченно молчу. Бегаю взглядом по кабинету, лишь бы не смотреть в его дурацкие глаза. Он ищет способ меня разговорить, — Как Ваши руки? — этот вопрос повергает меня в шок, и теперь я уже ошарашенно пялюсь в его лицо, хватаясь одной рукой за рукав водолазки, скрывающий свежие порезы разной глубины.       — Откуда Вы…       — Мы ведь встретились в автобусе. Вы не помните? У вас тогда оголилось предплечье. — Мир перед глазами плывет, и я чувствую, как подступает новая паническая атака.       Прихожу в себя лежа на кушетке и ощущаю у на лбу холодную влажную тряпку. Лениво открываю глаза и жмурюсь, ведь прямо надо мной висит яркая белая лампа, которая бьет по глазам.       — О, очнулся? Нил, что же Вы такой впечатлительный, — Александр подходит и снимает у меня со лба тряпку, — Как себя чувствуете? — молча сажусь и опираюсь головой на ладонь, сжимая покрепче зубы. Психотерапевт протягивает мне ватку, и я дергаюсь от ударившего в нос запаха нашатыря, окончательно приводящего меня в чувства. Сам же Александр приседает передо мной на корточки и заботливо с нежностью заглядывает мне в глаза, — Нил, прошу, давайте спокойно поговорим. Я не желаю Вам зла, не хочу упечь Вас в психушку, или что Вы там себе напридумывали. Я просто хочу помочь. — И я соглашаюсь.       Мы говорим долго. До самого вечера. Я полностью отдаюсь эмоциям и чувствам. Кроме меня он никого не успевает принять в этот день. Ухожу я с рецептом на антидепрессанты и еще пару каких-то неизвестных мне лекарств. Во время сеанса я пару раз срывался, плакал, как младенец, у него на руках, кричал о своих проблемах. Впервые за мои 21 год меня кто-то выслушал.       Таблетки через какое-то время начинают помогать. Я наконец могу вдохнуть полной грудью уличный воздух и не бояться упасть в обморок. Меня уже не так сильно триггерит ругань начальника на работе. Порезов становится меньше, но полностью они не уходят.       Я стал ходить к психотерапевту регулярно. На последнем сеансе Александр отметил, что у меня видны улучшения, и мы можем видеться немного реже, но ноги сами меня приводят в его кабинет.

***

      — Ты здесь живешь? Ничего, если я на «ты»? — мы останавливаемся около общежития. Александр предложил подвезти меня после вечернего (почти ночного) сеанса, чтобы я успел до закрытия попасть домой.       — Да. Ничего, — кротко киваю, отвечая сразу на два вопроса, и нервно тереблю лямку рюкзака: уходить почему-то не хочется.       — Слушай, Нил, мне скоро нужно будет уехать в другой город на два месяца. Встречи придется отложить, — он смотрит прямо в упор на меня, явно не испытывая того же стеснения, что и я, и наблюдает за моим поведением, — Но, если тебе будет плохо, или просто захочешь поговорить – звони. В любое время. Даже ночью, я всегда тебе отвечу.       — Угу, — киваю, зная, что сам звонить скорее всего не осмелюсь, — Скажите, Вы ко всем своим пациентам так добры? — он откровенно удивляется.       — Почему ты спрашиваешь?       — Не знаю. — пожимаю плечами, смотря перед собой невидящим взглядом сквозь лобовое стекло его автомобиля.       — Ну, — Александр будто немного виновато обхватывает шею рукой, — Это моя работа.       — А как же семья?       — Ну, родители никогда не были против моей профессии, они меня поддерживают.       — А жена? Дети? — настойчиво продолжаю вторгаться в его личную жизнь. Сам не знаю, откуда во мне взялось столько смелости. Он смеется, от чего я вздрагиваю и удивленно пялюсь на него, — Простите, я говорю глупости, да.       — Нет, что ты. Мне всего 33. У меня ни разу не было отношений, неужели я выгляжу таким старым?       — Нет, что Вы! — отчаянно машу руками, — Просто я…       — Ладно, ничего. Я понимаю, — его лицо смягчается доброй легкой улыбкой, и меня это немного успокаивает.       — Спасибо, что подвезли, я пойду. — Он кивает, и я, краснея, вылетаю из машины, чувствуя на себе его прожигающий взгляд, и чуть ли не бегом оказываюсь в дверях общаги.       «Он понимает?», — Не знаю, когда все это началось, но Александр мне явно начал нравиться. Возможно, это произошло еще в момент нашего самого первого столкновения, когда я встретился с ним глазами в автобусе. С его обворожительными глазами. Но я настойчиво отрицаю любовь с первого взгляда. Я старался все это время скрывать свои чувства, ведь и сам не до конца уверен в них: это может быть простая привязанность, как к человеку, который меня поддержал и предложил безвозмездную помощь. Он даже не берет с меня денег, оправдывая это тем, что «бедным студентам на психотерапевта не наскрести». Но он ведь врач. Наверняка мои прозрачные для него реакции и язык тела выдают меня с головой. Все это время я с досадой осознавал, что между нами быть ничего не может, но он явно стал мне ближе, может даже ближе, чем мне бы (ему наверняка тоже) хотелось. Единственное, на что я могу надеяться – это на принятие меня такого, и на то, что Александр меня не оттолкнет. Он же психотерапевт.

***

      Мне пихают в руки папку с документами и забирают форму. Я выхожу из здания склада. Все кончено. Меня уволили за многочисленные прогулы и больничные. Я достаю пачку и выбиваю из нее сигарету. Осталось три. Быстро обхватываю ее губами и чиркаю зажигалкой. Руки снова дрожат. Таблетки закончились еще неделю назад, а денег на новые нет, и теперь не будет. Через какое-то время после того, как я выпил последнюю таблетку, мне стало сильно хуже. Я задираю рукав и со злостью вдавливаю бычок между новых глубоких порезов, оставляя сильный ожог. Некоторые из них все еще кровоточат, ведь я пренебрегаю обработкой и бинтами. Говорить об этом Александру стыдно. Что я ему скажу? Что обнищал, не принимаю лекарства и снова режусь, только еще хлеще? Злобно пинаю камень и иду на автобусную остановку.       Александр уехал, как и говорил. Мы созваниваемся два раза в неделю. Он спрашивает, пью ли я таблетки. Я бессовестно вру. Мы общаемся обо всем подряд: о погоде, о работе (о том, что меня уволили он так же не в курсе), как старые друзья. Я тоже начал обращаться к нему на «ты», нагло сокращая имя до «Алекс». Звать его Сашей совесть не позволяет. Утром бьюсь в истерике и режу руки, вечером говорю ему, что все нормально. Отложенные деньги постепенно заканчиваются. Воровать еду у соседей по комнате, пока они на парах – уже вошло в привычку. Они ничего не говорят, хотя наверняка замечают, ведь не могли же тараканы унести целую сосиску. Работу я так и не нашел. Было пару попыток сходить на собеседование, но либо мне не перезванивали, либо я, ведь осознавал, что сил ни физических, ни моральных, мне не хватит.       Я начал замечать за собой странное поведение: стал очень торопиться жить, продумываю дела и цели, которые хочу осуществить в жизни, появилось желание пообщаться с людьми, с которыми меня некогда что-то связывало, извиниться перед теми, кого мог обидеть. Хочу раздать некоторые свои вещи знакомым на память. Хочу, чтобы помнили обо мне.

***

      Сегодня все закончится. Я так решил. Слишком больно стало жить. Слишком тяжело подавлять каждый день эти мысли. Я смотрю на руки, на которых уже нет живого места от порезов и ожогов. Перевожу взгляд на ноги и приподнимаю край шорт. Мои ляжки такие же изрезанные. Провожу пальцем по ранам, специально местами надавливая слишком сильно, чтобы напоследок ощутить ставшую уже приятной боль и размазать выступающие капельки крови по коже. Поднимаюсь с кровати, натягиваю штаны и выхожу из комнаты, взяв с собой только телефон. На нём как обычно около 10 неприятных от Алекса. Я игнорирую его последние полторы три. Поверх футболки решаю нечего не надевать: мёртвым все равно, какая погода на улице. Выхожу из общежития и ощущаю побежавшие от ветра по коже мурашки. Передёргиваюсь, но путь продолжаю. С местом я определился неделю назад: недалеко от общаги идёт стройка. После 18 часов на ней никого не бывает, поэтому сейчас, спустя час после ухода рабочих я направляюсь именно туда.       Телефон в кармане снова вибрирует, но я не обращаю на него внимание, продолжаю подниматься по лестнице. Где-то в районе 13 этажа сбиваюсь со счета и останавливаюсь примерно на 22-м и похожу к краю, откидывая в сторону строительный мусор. В груди все ломается при взгляде вниз, но, к счастью, решимости у меня не убавляется.       Достаю из кармана телефон, чтобы посмотреть сколько времени. Ухмыляюсь: стало интересно, во сколько зафиксируют мою смерть. На дисплее через пару секунд высвечивается номер Алекса и раздается вибрация звонка – словно чувствует, когда телефон у меня в руках. Вздыхаю: хуже не будет, если я отвечу ему в последний раз.       — Алло?       — Нил! Слава Богу ты ответил, Нил! — он куда-то бежит?       — Что случилось? — мной овладевает лёгкое волнение: вдруг у него что-то произошло, и он звонит, потому что нуждается в моей помощи. Он сначала молчит, тяжело дышит в трубку на бегу, а потом произносит моё имя так, что внутри все сжимается.       — Нил… Почему ты не брал все это время? — Я не нахожусь, что ответить. Он тоже ничего не говорит, я лишь слышу его сбивающиеся временами тяжёлое дыхание. Мы прибываем в тишине, кажется, вечность, и я вздрагиваю, слыша за спиной чьи-то шумные шаги, эхом отражающиеся по стенам недостроя, и резко оборачиваюсь.       — Нил! — кричит он одновременно и в трубку, и на меня. От его хрипловатого голоса внутри меня что-то ломается. Он отнимает телефон от уха, и я повторяю за ним, отключая звонок, — Привет.       — Привет, — тихо отзываюсь.       — Как ты? — Александр с опаской, слегка приподняв руки, открыв мне ладони, приближается на пару шагов.       — Э-э. Нор-мально!? — я не знаю, что ему отвечать, и что делать в такой ситуации. Он видит меня и мои руки. Сам же все понял уже, — Что ты тут делаешь?       — Ты не отвечал на звонки. Я стал переживать, сорвался с работы, как только смог и приехал, — он останавливается в пяти шагах от меня и медленно опускает руки, убирая телефон в карман. Теперь я могу рассмотреть его вблизи: он одет непривычно свободно – в джинсы и темно-синий свитшот. Волосы сильно растрёпаны, а по вискам и лбу стекают крупные капли пота. — В общаге тебя не было. Пришлось обратиться в полицию и пробить твой номер, чтобы опередить местоположение. Я сразу понял, что ты здесь не просто так, Нил. — опускаю взгляд, не смея больше смотреть в его испуганные серые глаза. — Ты не пил таблетки, да? Почему ты мне ничего не говорил? — его голос звучит слишком ласково. Слишком нежно. Я не заслужил…       — Не хотел обременять.       — Нил. — мы молчим, — Давай пойдём отсюда и вместе все решим.       — Что? Что решим?! Мне так хуёво последние годы! — не замечаю, как срываюсь на крик, и по шекам начинают течь слёзы, — Я хочу со всем этим покончить уже! — последние слова разносятся эхом и где-то позади Алекса осыпается побелка. Он почти не дёргается, — Зачем ты пришел?!       — Ты мне нужен, — удар ниже пояса.       — И многим пациентам ты это говорил?       — Никому кроме тебя, — я поднимаю голову и начинаю выть от боли, причиненной этими словами. Хочется умереть прямо здесь и сейчас. Хочется, чтобы мой позвоночник сломался об этот ебаный щебень внизу.       — Зачем? — обессиленно шепчу, закрывая лицо рукой, — Зачем ты даешь мне надежду?       — Затем, что я знаю, что все будет хорошо, — он произносит это максимально уверенно, — Малыш, — от того, как он меня называет, у меня темнеет в глазах и подкашиваются ноги. Где-то в животе начинает тянуть, — Мы все решим, обещаю. Клянусь. Просто дай мне руку, — он протягивает мне ладонь. Я знаю, что она как всегда сухая и мозолистая, даже несмотря на его сильное волнение, которое можно заметить по подрагивающим пальцам, — Просто. Протяни. Мне. Руку.       Мы стоим минуты три. Я смотрю в его полные уверенности безумно красивые глаза сквозь слёзы. Поднимаю руку и кладу ее в его надёжную ладонь. Он крепко сжимает ее и рывком притягивает меня к себе, вовлекая в свои объятия, словно способен защитить меня о всего мира.