my heart will go on

      

I.

      Фёдор Достоевский осмотрел корабль, на котором предстояло плыть ему, его матери, Марии, и его жениху, Очи Фукучи.       — Ну как, нравится? — Фукучи оказался позади Фёдора, покровительственно кладя руки на его плечи.       — А что мне должно нравиться? — Лицо Достоевского ничего не выражало. Он вообще ничего особо не чувствовал с тех пор, как его помолвили с Фукучи — будто вырезали часть мозга, отвечающую за эмоции, и Фёдор стал бесчувственным роботом, с которым можно сделать что угодно.       — Ну как что, — Очи всплеснул руками. — Корабль! Мы плывем на величайшем корабле века!       — Век только начался.       — Не будь занудой! — Фукучи потянулся к Достоевскому за поцелуем, но он его оттолкнул.       — Пойдемте. — Фёдор отправился в сторону, где проверяли билеты первого класса.

***

      В шуме бара были едва различимы голоса. Карты с тихим шлепком падали на стол.       — Придурок, ты зачем поставил все, что у нас есть? — Чуе Накахаре в картах катастрофически не везло — по крайней мере, в этот раз, — и он был очень раздосадован тем, что его азартный друг Осаму, не задумываясь, поставил на кон все деньги, которые имелись у двух бродяг.       — Не боись, эти идиоты вообще билеты поставили. Это ж насколько нужно быть уверенным в своей победе… — Дазай, наоборот, был настроен весьма позитивно. Комбинация у него пока складывалась весьма успешная, и был велик шанс, что он выиграет — а выиграет он, выиграет и Накахара.       Между четырьмя игроками воцарилась напряжённая тишина, нарушаемая лишь шелестом карт.       — Ну что, господа, вскрываемся, — Чуя откинулся на спинку стула и принялся рассматривать свои карты — ситуация явно была не в его сторону.       Дазай было раскрыл рот, чтобы пошутить (как всегда, про суицид), но Накахара заткнул его своей ладошкой, и Осаму, состроив обиженное лицо, кивнул Чуе, мол, давай, показывай карты. Накахара бросил карты ближе к центру стола рубашкой вниз.       Осаму что-то промычал, и Чуя отвернулся.       Далее вскрылись те два итальянца — или шотландца, или шведа, Дазай не счёл нужным это запоминать, как и их имена — вроде Олаф и Свен, но он не уверен…       Свои карты Осаму показывал, излучая в радиусе пары километров чувство превосходства.       — У меня фулл, парни!       Остальные трое склонились над картами, дабы убедиться, что он не врёт. Тем временем Дазай развеселился и потянулся к выигрышу.       — Поздравляю, Чуя, мы едем в Америку! — Голос Осаму был громким, как и голос Чуи, который кричал «Ура!»       — Не едете, — абсолютно спокойно прервал их бармен. — «Титаник» отплывает через шесть минут!       Дазай с Накахарой тут же прекратили свои празднования и спешно начали собираться.       — Чуя, сумку не забудь, — пробормотал Осаму, схватил свою и сгрёб в руку билеты и монеты.       В порту было очень людно — всем хотелось посмотреть на отплыв величайшего корабля своего времени, — и Дазай постоянно с кем-то сталкивался, слышал ругань и в ответ кричал «Пропустите!»       — Помедленнее, скумбрия бинтованная! — Ввиду небольшого роста ноги у Чуи были короче, и он не поспевал за более высоким Осаму.       — Шевели ногами! Билеты у меня!       Миновав охрану и медиков, парни подбежали ко входу; Дазай протянул билеты людям в форме со значком «White Star Line».       — Вы прошли проверку на вши? — строго спросил один из сотрудников.       — Конечно, — энергично закивал головой Дазай, — мы абсолютно здоровы!       — Проходите.       В коридоре толпились люди, заходили и выходили в каюты и из кают, где-то устроил истерику маленький ребёнок.       Каюты третьего класса были не то чтобы маленькие, но трём взрослым людям и ребёнку там явно будет тесно…       — Чуя, представляешь, мы плывём в Америку! На величайшем корабле нашего времени! — восхищался Осаму, пока они бежали на палубу, к остальным пассажирам. В груди поселилось обжигающее чувство волнения.       — Представляю, — хмыкнул Чуя, вместе с другом чуть ли не свешиваясь за перила на борту корабля.       — Пока! Всем пока! — кричал Дазай провожающим и махал рукой. Один мужчина поинтересовался, не стоят ли там его родственники, на что Дазай ответил «Нет» и со словами, что его лучший друг всегда рядом, хлопнул Чую по спине с такой силой, что тот чуть не выпал за борт (позже Накахара гонялся за Дазаем по всему кораблю с криками «Прибью, тварь дрожащая!»)       …С носа корабля открывался прекрасный вид на Атлантический океан. Свежий морской ветер трепал волосы.       Осаму и Чуя стояли чуть ли не на самом краю, вглядываясь в даль.       — Я, кажется, вижу Статую Свободы! Только она очень-очень маленькая! — И оба засмеялись. Как у любых уважающих себя лучших друзей, их шутки не отличались особой интеллектуальностью.       — Чу-у-уя-а, я же умру, если сброшусь отсюда?       — Дазай, ты думаешь, если ты всё же удачно совершишь самоубийство, я тебя не достану и не убью?       Осаму взобрался на перила, держась за металлический столб, назначения которого не знал.       — Я король мира-а-а! — прокричал он так, чтобы слышали даже дельфины в воде.       — Если ты чем-то и управляешь, то только отбросами, — Чуя со смехом стащил несостоявшегося правителя вниз. Как же иногда сложно быть другом Дазая Осаму…

II.

      За свою жизнь Фёдор побывал в обществе многих аристократов и знаменитостей, но почему-то именно эта встреча врезалась ему в память.       Встреча с самими создателями «Титаника» — Томасом Эндрюсом и Брюсом Исмеем.       Эндрюс понравился сразу — в голове Фёдора сложился образ добродушного дедушки. А Исмей показался весьма скользким типом — Достоевский так и не понял, почему именно.       Мария строго посматривала на сына, дабы он не сотворил чего непонятного — а Фёдор вполне на это способен.       В комнате было душно, а от обилия сильных запахов болела и кружилась голова. Впрочем, мигрени преследовали Достоевского постоянно — у него никогда не было крепкого здоровья, — и он к ним привык.       Брюс и Томас рассказывали своим собеседникам свою задумку корабля и о том, что «Титаник» якобы непотопляемый. Фёдор хотел было что-то сказать по этому поводу, но наткнулся на взгляд матери, так и говорящий: «Откроешь рот — потом будешь на практике вспоминать детство с ремнём».       В один момент Фёдор поперхнулся чаем, и жидкость пролилась на белую скатерть.       — П-простите, — пробормотал Достоевский, чувствуя на себе обжигающий взгляд матери. — Я… я сейчас вытру…       — Ничего страшного, — добро улыбнулся Эндрюс. — Тут никто ничем не пользовался, так что я рад, что Вы внесли в обстановку немного жизни… К слову, юноша, почему Вы такой бледный? Сходите на палубу, подышите морским воздухом, говорят, он очень полезен для здоровья…       Фёдор поблагодарил и быстро ретировался.

***

      Дазай и Чуя сидели на палубе и разговаривали с парнем, который представился Николаем Гоголем. Все трое уже не помнили, как заговорили, и за несколько минут успели обсудить всё — от ежемесячного отключения горячей воды до цен на шоколад.       Параллельно с разговором Дазай рисовал отца с ребёнком, примостившихся неподалёку. Осаму вообще любил рисовать — у него есть целая папка с набросками, в которой набралось больше сотни листов, — и его целью на это путешествие было нарисовать всех пассажиров.       — О, так ты у нас художник? — Гоголь заметил, чем занимается Дазай, и склонился к нему. — У тебя талант. Не пробовал продавать?       — Пробовал. Не оценили. — пожал плечами Осаму.       — У тех людей совершенно нет чувства вкуса, раз им не понравилось! — Николай выпрямился. — А меня нарисуешь?       — Обязательно, — Дазай кивнул. — Я всех нарисую. У меня есть и время, и возможности… кроме наличия листов.       Завершив с рисунком отца и ребёнка, Дазай начал оглядывать палубу в поисках новой модели. И тут его взгляд зацепился за молодого человека, что стоял на верхней палубе и вглядывался в даль. Чёрные волосы, развевающиеся на ветру, острые черты лица, бледная кожа, тонкие, явно аристократичные пальцы, а глаза… Ох, глаза! Дазай никогда не видел таких удивительных глаз! У всех вокруг они были серые, карие, голубые, зелёные… Но этот незнакомец отличался от остальных — его глаза были тёмно-фиолетовыми, Дазай мог бы подобрать сотню эпитетов и сравнений к ним, но, увы, он не писатель — всего лишь художник-нищеброд. Да мизинец этого парня стоит больше, чем весь Дазай и его состояние…       — Эй, э-эй, — Чуя помахал рукой перед глазами Осаму. — Завис…       Накахара с Гоголем проследили за взглядом Дазая и тоже увидели этого прекрасного незнакомца — явно из первого класса. Где же ещё мог плыть человек, чьи одежды даже просто выглядели неимоверно дорогими — Чуе за всю жизнь на них не заработать, даже если он будет пахать на трёх работах в две смены.       — Эй, эй, Даза-ай! — Николай потряс его за плечо. — Ты чего это?..       Наконец Осаму отмер.       — Вы только посмотрите на него! — восторженно заговорил он. — Он… Он настоящее произведение искусства! Я совершенно точно вл…       — Дазай, — с нажимом сказал Чуя. — Он — из первого класса, явно богач и аристократ, которому всё подают на блюдечке с золотой каёмочкой, и ты думаешь, он на тебя обратит внимание? Да он даже если посмотрит на тебя, то только как на слугу!       — Ах, Чуя, ты такой неромантичный! Разве ты не знаешь, что для любви нет преград?       — Зря тебе в детстве на ночь читали «Ромео и Джульетту»… — пробормотал в сторону Накахара, а потом снова повернулся к своему другу. — Во-первых, ты даже его имени не знаешь!..       — А я узнаю.       — …Во-вторых, ты его видишь в первый раз!       — Увижу во второй.       — …И в-третьих, у тебя просто нет шансов! Таких, как он, женят по расчёту, у него наверняка уже есть жена.       — Проблем не вижу. Её можно сбросить за борт…       — Дазай!       — Да ладно, ладно.       Осаму встал с ящика, на котором прежде сидел.       — Вот сейчас подойду и узнаю его им…       Но он не успел и шагу сделать — на горизонте появился мужчина, который направлялся к приглянувшемуся Дазаю незнакомцу. Они о чём-то поговорили, а потом ушли.       — Я же говорил, — Чуя всё ещё был настроен скептично. — Это не жена, но тоже сгодится.

III.

      Атмосфера давила, а от шума болела голова.       Фёдор Достоевский сидел на званом ужине в первом классе. Какая-то пухлая женщина, сидящая за тем же столом, что и он, прокуренным голосом рассказывала вроде как смешные шутки. И все смеялись. А у Фёдора, наверное, проблемы с чувством юмора — либо всё это действительно не было смешным.       — Фё-о-одор, — Фукучи склонился к своему жениху. — А ты же тоже играешь на этой… на виолончели? — и он показал на оркестр.       Достоевский кивнул.       — А ты же мне сыграешь, когда мы приедем в Нью-Йорк?       — Обязательно, — процедил сквозь зубы Фёдор, умалчивая о том, что ему скорее хотелось ударить его по голове этой самой виолончелью. Но всё же жалко: виолончель — довольно хрупкий инструмент, разобьётся ведь.       От шума и запаха алкоголя у Достоевского начала кружиться голова. В горле встал комок, а глаза защипало.       — Мне нужно подышать свежим воздухом, — коротко бросил он и встал из-за стола. Присутствующие же лишь проводили его удивлённым взглядом.       Он шёл по коридору и размышлял о своей судьбе. Вот он, Фёдор Достоевский, единственный наследник обедневшего рода, должен жениться на нелюбимом, но богатом мужчине старше его лет на двадцать… А также провести всю жизнь в душном обществе аристократов — чопорном, лицемерном… Фёдор ненавидел свою судьбу и свою жизнь.       И в голове будто что-то щёлкнуло: вот умру, прямо сейчас.       Как раз есть нижняя палуба, с которой можно сброситься.

***

      Осаму Дазай лежал на скамье и смотрел на звёзды. Было тихо — все ушли в каюты, а Дазай решил побыть в одиночестве.       Но тут идиллию нарушил стук каблуков по доскам. Дазай дёрнулся и приподнял голову, чтобы посмотреть, кто идёт. И сердце пропустило один удар.       Дазай его узнал — чёрные волосы, бледная кожа и фиолетовые глаза, только одежда другая («Ну конечно, он же богат, у него этих комплектов одежды по пять на день», — подумал Осаму).       Он тихо, практически бесшумно прошёл за ним, чтобы узнать, что такая высокопоставленная персона делает на корме корабля в столь поздний час.

***

      Волны бились о борт корабля, вода пенилась из-за работы винтов. Что ж, неплохое место, чтобы покончить тут с жизнью.       Фёдор глубоко вздохнул и перекинул одну ногу через перила, потом другую. Он оказался на другой стороне, одно неправильное движение — и он сорвётся вниз, где его раскромсают винты, а его остатки сжуют рыбы. Достоевский крепко схватился руками за перила. На мгновение он передумал умирать — но стоило вспомнить о том, что ждёт его в первом классе, как желание покинуть этот мир вернулось.       — Хэй! — раздался весёлый голос позади; от неожиданности Фёдор вздрогнул и едва не разжал руки. — Ты тут умереть собираешься? Так давай сделаем это вместе! Я всегда мечтал совершить двойное самоубийство влюблённых с прекрасной дамой! Ты, конечно, не дама, но тоже сойдёшь…       Достоевский обернулся. Совсем рядом с ним стоял шатен. Его волосы немного кудрявились, а всё тело было крепко обмотано бинтами. Судя по одежде — из третьего класса.       Парень нагнулся через перила и осмотрел воду.       — Только вот тут как-то не очень… Нас раздерут на части винты — а это, я уверен, очень больно, — да и вода холодная. Я однажды провалился в детстве под лёд, так вот, это были самые ужасные несколько минут в моей жизни! Когда ты падаешь в ледяную воду, тебе в тело как будто вонзаются сотни ножей, потом ты теряешь способность двигаться, твоё тело сводят судороги… Короче, не рекомендую. Давай сейчас мы не будем умирать, но обязательно сделаем это потом, когда я найду нам безболезненный способ самоубийства! — Он протянул Фёдору руку.       Достоевский, всё ещё боясь, что сорвётся — после рассказов этого странного парня топиться перехотелось, — положил свою ладонь в ладонь незнакомца, и тот потянул его на себя.       — Тебя как, кстати, зовут? — внезапно спросил шатен.       — Фёдор Достоевский. А тебя?       — А я — Дазай Осаму! — Этот странный парень всё ещё был весёлым, будто находился в обществе комиков, а не спасал человеку жизнь. — Давай, аккуратнее, переставляй одну ногу…       Но тут Фёдор поскользнулся на намокшем металле и с громким вскриком упал.       Точнее, упал бы, ведь Дазай всё ещё крепко держал его за руки.       — Я… Я тебя держу! — Как будто это и так было неясно. — Я тебя вытащу!       Достоевского охватил ледяной ужас. Его ноги болтались в сантиметре от быстро вращающихся винтов; одно движение — и он останется без ступней.       С помощью Дазая и Бога Фёдор поставил ноги на перила и крепко вцепился в Осаму, который повалился на спину вместе с Достоевским.       Фёдор глубоко дышал и всё ещё мёртвой хваткой держался за Дазая. Осаму чувствовал, как он мелко трясётся.       — Кто-то кричал? — На горизонте появились матросы, услышавшие испуганные крики Достоевского.       Они явно подумали не про то, про что надо, так что вскоре появились Очи, Мария и некий сотрудник лайнера с наручниками.       Фукучи кружил вокруг Фёдора, спрашивая, всё ли нормально и не причинил ли ему вреда «этот подозрительный тип». Достоевский отмахивался от него и пытался прорваться к Дазаю, которого уже заковали в наручники.       — Да послушайте же меня! — громко гаркнул Фёдор, и все обернулись на него. — Этот человек, — он показал на Осаму, — ничего такого со мной не делал! Он меня, наоборот, спас! Если бы не он, я бы уже плавал на дне!..       — Но… что ты тут делал? И почему ты мог упасть? — озадаченно спросила Мария Фёдоровна.       Достоевский замер. Не говорить же, что он хотел умереть, но пришло это чудо в бинтах и спасло его…       — Я… Мне захотелось… посмотреть на устройство винтов! — выпалил Фёдор, не особо задумываясь о том, что говорит. — Я по глупости наклонился через перила, поскользнулся и чуть было не упал, но пришёл Дазай и…       — Всё, ясно, ясно, — перебил его Фукучи. — Как вы думаете, миссис Достоевская, какой суммой отблагодарить… этого? Десять тысяч долларов хватит?       — М, десять тысяч? Такова цена за жизнь любимого жениха? — скептично проговорил Фёдор. — Я думал, я не продаюсь.       — А ведь действительно, — переменил своё мнение Фукучи и повернулся к Дазаю. — Ты приглашён на завтрашний ужин в первом классе. Фёдор, ты будешь его сопровождать, чтобы он не наделал… всякого.       Достоевский кивнул. Наручники с Осаму сняли и отпустили с миром, но не извинились за ложные обвинения. Тут было не в правилах извиняться перед пассажирами третьего класса или что?..       — Ну всё, пойдём, — Мария обняла сына за плечи и увела прочь — подальше от Дазая.       А сам Дазай ещё какое-то время смотрел им вслед, пока их фигуры не скрылись из виду. Потом прикоснулся к своей ладони — там, где его трогал Фёдор. И, наконец, ушёл к себе в каюту, чувствуя, будто у него из спины выросли крылья. Это ведь и называется влюблённость?..

IV.

      В банкетном зале первого класса было много людей. Очень много людей. И все было чрезмерно вежливы с Дазаем; он чувствовал, что их слова полностью состоят из лицемерия, и после простых и искренних людей из третьего класса ему это совершенно не нравилось.       Наконец, на лестнице показался Фёдор — как всегда, прекрасный. Хотя, может, Дазаю только казалось…       Осаму вспоминал всё, что видел в синематографе, дабы не показаться Достоевскому незнающим манер. И единственное, что ему пришло в голову — это поцеловать руку. Что он и сделал, собственно.       Фёдор непонятливо посмотрел на него, и Дазаю поспешил объяснить, что он видел такое в кино и решил повторить. Достоевский усмехнулся и ничего не сказал.       Почти сразу же они оказались за столом, где собрались все сливки общества. На тарелку Дазая положили немного тёмной мелкой икры.       — Спасибо, но я не ем икру, — вежливо отказался Осаму. Под столом Фёдор аккуратно наступил ему на ногу, мол, замолчи и ешь, что дали.       Дазай почти не вслушивался в разговоры аристократов, они его мало интересовали. Собственно, здесь его интересовал только Достоевский.       — Не пойдёте ли с нами покурить? — предложил один из мужчин.       — Нет, спасибо, я не курю, — снова отказался Осаму. Он вообще сегодня на хоть какое-то предложение соглашался?.. — Да и мне пора. Меня… друзья заждались.       Пока Дазай вставал, он успел тихо шепнуть Фёдор: «Приходи к часам через десять минут».

***

      Примерно отсчитав десять минут (с внутренними часами у Достоевского всё было совсем плохо, так что он считал секунды), Фёдор встал и со словами о том, что он пойдёт в каюту, ушёл подальше от зорких глаз матери и невесты.       В назначенном месте его ждал Осаму, увлечённо рассматривавший убранство.       Заслышав шаги позади себя, Дазай повернулся, и на его губах расцвела лёгкая улыбка, когда он заметил Фёдора.       — Хочешь, я тебе покажу настоящее веселье? — И протянул ему руку.

***

santiano — ihr sollt hicht trauern

      …В третьем классе праздник был в самом разгаре. Дазай протащил Фёдора к столам и взял им обоим по кружке пива.       — Надеюсь, ты не против немного выпить? — уточнил Осаму, отдавая Достоевскому стакан.       — Не-а.       Дазай ожидал от аристократа, выращенного в тепличных условиях, чего угодно, но точно не того, что он выпьет почти весь стакан залпом, в то время как сам Дазай пил маленькими глотками.       Фёдор заметил взгляд Осаму и усмехнулся:       — Ты думал, аристократы не умеют пить?       На сцене посередине уже начались танцы, и Дазай решил, что это отличный способ стать с Достоевским поближе.       — Пойдём! — Дазай потянул Фёдора за собой на сцену. Заиграла энергичная песня, и Осаму схватил Достоевского за руку.       — Ты чего… делаешь… — Фёдор для виду посопротивлялся, но на самом деле не был против того, чтобы потанцевать с Дазаем.       В третьем классе была совсем иная атмосфера, совершенно не та, что в первом. Здесь не надо было держать лицо и соответствовать всем правилам поведения, можно было расслабиться и отдаться эмоциям (и Дазаю… кхм).       Достоевский сам не знал, что умеет танцевать что-то помимо вальса — что-то энергичное, подходящее под музыку и сам дух этого общества. Среди таких людей Фёдор хотел жить.       Он смеялся и радовался жизни. Он чувствовал.       …А за всем этим наблюдал подручный Фукучи — Рюро Хироцу. Он был отправлен проследить за ненаглядным Фёдором и нашёл его не там, где хотел — на празднике третьего класса, вместе с «тем оборванцем», как его называли Очи и Мария.       Хироцу — просто слуга, и он должен доложить о месте нахождения объекта слежки, потому что так надо.

***

      Фёдор рассматривал себя в зеркале. Было уже поздно, ему надо было лечь спать, но что-то его гложет и не даёт уснуть.       У него немного сальные волосы, бледная кожа и мешки под глазами. У него усталый взгляд и недовольное выражение лица. И что в нём привлекло Дазая Осаму?..       Послышался скрип открываемой двери, и в зеркале отразился Фукучи.       — Зачем ты пришёл? — бесцветным голосом спросил Фёдор.       — Чтобы преподнести любимому жениху подарок, — на лице Фукучи появилась улыбка. Странная улыбка — не так улыбаются счастливые люди. Больше похоже на… хитрую? Лживую? Фёдор не мог дать этому определение. — Я хотел подарить его после свадьбы, но, как говорится, не надо откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня.       — И что это за подарок? — Достоевского это, если честно, не особо интересовало, но он сказал дежурную фразу, чтобы показать… что? Будто бы он любит Фукучи?       Очи показал небольшую, аккуратную коробочку и снял с неё крышку. Внутри блистал бриллиант на цепочке.       — «Сердце океана»? Одно из самых дорогих украшений в мире? — Честно сказать, Фёдор был весьма… впечатлён. Не каждый день тебе преподносят такие дорогие подарки.       — Мне для любимого жениха ничего не жалко, — Фукучи наклонился и поцеловал Фёдора. Достоевский не сопротивлялся. Он вообще не двигался, ожидая, когда от него отстанут. От прикосновений Фукучи мутило, но Фёдор терпел.       Прикосновение ожерелья холодило кожу. Фёдор посмотрел на себя в зеркало, снова.       — Мне идёт?       — Тебе всё идёт.       Конечно же, эта была лесть.

V.

      — Сын, нам нужно поговорить.       Фёдор с ранних лет знал: если маме «нужно поговорить» с ним, значит, произошло что-то ужасное.       Мария присела на краешек кровати.       — Почему ты вчера гулял с тем… оборванцем?       — Ты о ком? — Как говорили великие: быть умным — это значит уметь вовремя прикинуться тупым. Фёдор не оспаривал эту мысль и следовал ей в любой непонятной ситуации.       — Ты прекрасно знаешь, о ком. О том парне, что спас тебя позавчера вечером.       — У него, вообще-то, есть имя.       — Если честно, мне плевать. Он тебе не ровня, у вас не может быть никакого общения.       «А если я только с ним чувствую себя живым? Если я только тогда чувствую хоть какую-то свободу?» — кричало всё нутро Фёдора. Но вслух он ничего не сказал.       — Твоя обязанность — жениться на Очи Фукучи. У него есть деньги, а нам они нужны. Твой отец умер, оставив нам только долги. Единственный шанс выбраться из них — это женить тебя на ком-то богатом и его деньгами расплатиться.       — Если тебе так нужны деньги, то сама на нём женись! — вспылил Достоевский. — Мне они даром не сдались! Как и женитьба!       Мария пробормотала что-то, а потом повернулась обратно к сыну.       — Нам это нужно. Ты хочешь, чтобы я работала на заводе? Белошвейкой?       — А что не так?       — Эти руки, — она показала ему свои ладони — тонкие, изящные, достояние аристократа, — не предназначены для работы. Нам нужны деньги, и их нельзя добиться никаким другим способом, кроме как женитьба.       — Нам нужны — или тебе нужны?       Фёдор продолжал спор, пусть и понимал в глубине души — судьбу не изменить. Но он встретил человека, рядом с которым хочет по-настоящему жить, с которым может быть собой. И после того, как он вкусил настоящей жизни, он должен возвращаться в душное общество аристократов и выполнять то, чего от него требуют? Нет уж, только через его труп.       — Пойдём, мистер Эндрюс пригласил нас на экскурсию по кораблю, — Мария встала.

***

      — «Титаник» вмещает три тысячи пятьсот сорок семь человек. Шлюпки вмещают тысяча сто семьдесят восемь человек…       — Но подождите, — Фёдор перебил Томаса. — Ведь при крушении примерно половине пассажиров не хватит мест в шлюпках! Что тогда делать?       — А Вы не волнуйтесь. Шлюпки всё равно не понадобятся, корабль ведь непотопляемый.       За всем этим наблюдал Осаму Дазай, тайком пробравшийся на палубу первого класса. Он скрывался за украденными (точнее, «одолженными на неопределённый срок») пальто и шляпой, дабы его никто не узнал и не выпроводил вон.       После праздника в третьем классе Дазай и Фёдор не виделись — должно быть, по приказу его мамаши, что упорно желает женить сына на богатенькой женщине и разбогатеть самой. Только вопрос — нужно ли это самому Фёдору? Дазай уверен, что нет.       Подловив подходящий момент, когда все остальные отвернулись, Осаму, на цыпочках, слово вор, будто бы ненароком прошёлся мимо экскурсионной группы и дёрнул Достоевского за рукав.       Фёдор обернулся, и Дазай затащил его в какую-то комнату. Достоевский хотел было начать кричать о том, что его похищают — всё же у него с физической подготовкой не очень, и он не сможет отбиться, — но Осаму снял шляпу. И Фёдор его узнал.       — Ты… чего тут делаешь?       — Я должен с тобой поговорить.       — Нет, — Фёдор выставил перед собой руки. — Нам нельзя встречаться. Я помолвлен с Фукучи. Я… его люблю…       — …Фёдор. Я знаю, ты не подарок, ты, может, избалованный ребёнок. Но при этом… ты самый поразительный, очаровательный и удивительный человек из всех, кого я встречал…       — Осаму, я… — Достоевский дёрнулся, но Дазай его остановил.       — Подожди, дай мне высказаться. Я… Я не идиот, я знаю, как устроена жизнь. Мне нечего тебе предложить, ведь у меня только пять долларов в кармане. Но я не уйду, не убедившись, что у тебя всё хорошо. Ты прыгнешь — и я прыгну, помнишь?       — У меня… всё отлично. Я… счастлив, правда.       — Правда? Ты уверен? Лично мне так не кажется.       — Когда кажется, креститься надо, — пробормотал Фёдор.       Дазай, кажется, этого не заметил и продолжал:       — Знаешь, тебя заволокли в западню. Если ты не вырвешься, ты, скорее всего, погибнешь. Может, не сразу. У тебя много сил, но рано или поздно тот огонёк, который меня привлёк, погаснет.       — Ты не можешь спасти меня, Дазай, — наконец произнёс Фёдор после нескольких секунд тишины.       — Да. Спасти себя можешь только ты сам.       — Я… Я пойду. Оставь меня, пожалуйста.       Достоевский перехватил руку Дазая и вырвался.

***

      Осаму Дазай стоял на носу лайнера и смотрел вниз, на волны.       «Если я отсюда сброшусь, то меня собьёт корабль и разорвёт, а потом меня добьют и сожрут дельфины…? Так себе перспективы, если честно, но тут по-другому нельзя».       Сзади послышался уже знакомый стук каблуков по деревянному полу. Дазай резко обернулся — и конечно же, увидел его.       — Привет, — поздоровался Фёдор. — Я узнал, что ты здесь, и решил…       — Чш-ш, — прервал его Дазай. — Иди сюда. — он протянул руку, и Достоевский за неё ухватился. — Закрой глаза и становись сюда.       Фёдор на мгновение замешкался.       — Ты доверяешь мне?       — Да.       Дазай крепко прижался к нему сзади и взял за руки, чтобы развести их в стороны.       — А теперь открывай.       Закат окрасил небо в разные цвета — от жёлтого до красного. Безмятежно плескался океан.       — Я… Я как будто лечу! — восторженно прошептал Фёдор.       Дазай положил голову Достоевскому на плечо.       — Летит Джозефина в крылатой машине, всё выше и выше, и выше летит…       Они и сами не успели понять, как расстояния между ними почти не осталось — считанные миллиметры, и их губы встретятся.       Осаму пару секунд помедлил, а потом поцеловал. И Фёдор охотно ответил.       Ветер обдувал их со всех сторон. И никто тогда ещё не знал, что «Титаник» и большинство его пассажиров видели свой последний закат.

VI.

      — А нас точно никто не заметит?       — Да нет, они ещё полвечера будут курить и обсуждать политику.       По настоянию Фёдора Дазай оказался в каютах первого класса и теперь восхищённо осматривал это богатое убранство. Тут его взгляд зацепился за картины.       — Ах, Моне! — Осаму подбежал к холсту. — Ты посмотри! Какие переходы, какие цвета…       — Ты художник? — Достоевский взглядом указал на папку, которая и сейчас была верным спутником Дазая.       — Да.       — А нарисуешь меня? В этом, — Фёдор достал из сейфа кулон.       — О боже… Алмаз?       — Чистый бриллиант. Так вот, нарисуешь? В нём. Только в нём.       — А… Э… — Воображение Дазая уже рисовало эту картину. — Да, конечно. Я… пойду пока… разложу грифель.       Осаму сел за стол напротив дивана и вытащил из папки один лист.       Спустя некоторое время показался Фёдор в полупрозрачном кимоно, которое оказалось на полу.       Дазай не смог оторвать взгляда — прямо перед ним стоял полностью обнажённый Достоевский, а на его груди сиял дорогой бриллиант.       — Э… Ложись туда, на кровать, э-э, на диван.       — Вы, кажется, покраснели, мистер Великий Художник, — усмехнулся Фёдор и устроился на кушетке. — Не думаю, что Моне краснел.       — Ну так он рисовал пейзажи, а не обнажённых красивых мужчин… Положи одну руку за голову, да, вот так… А теперь лежи и не двигайся.       …Спустя довольно долгое время рисования Фёдор держал в руках готовый портрет.       — Спасибо, — он чмокнул Дазая в губы, положил рисунок в сейф (Дазай не понял. зачем) и ушёл переодеваться.       Когда Достоевский вернулся, он быстро начеркал какую-то записку и положил её к рисунку. И тут послышался звук открывающейся двери.       Внутри у Дазая всё похолодело от страха. Фёдор схватил его за руку и потащил в противоположную сторону от двери, которую, несомненно, открывал Хироцу.       — Но… Мои рисунки… — Осаму потянулся к папке, но Достоевский с невиданной силой затащил его в какой-то коридор и дальше в другую дверь.       В окошке показалось лицо Хироцу. Фёдор и Дазай побежали быстрее. Скоро должен был быть лифт — на нём они уедут вниз, и Хироцу их не должен достать.       Они едва успели забежать в кабину, как двери закрылись, и слуга остался по другую сторону решётки. В качестве прощания Достоевский показал ему один неприличный жест.       Но Хироцу скрылся из виду и ушёл в сторону лестницы, а значит, погоня продолжается.       Они бежали по коридорам, мимо трюмов, и в итоге забежали в котельные — они, если честно, сами не помнили, каким образом там оказались.       Рабочие кричали им вслед: «Стоять!», а они только смеялись и бежали дальше.       В грузовом отсеке они наконец остановились и отдышались.       — О какая, — Дазай провёл рукой по корпусу автомобиля, который стоял в самом центре. Если он не ошибается, это «Рено». Осаму открыл заднюю дверь и галантно поклонился. — Аристократы вперёд.       Достоевский усмехнулся и залез на кожаное сиденье. Дазай же уселся за руль.       — Куда желаете, мистер? — Осаму повернулся к Фёдору.       — К звёздам, — прошептал Достоевский и притянул к себе Дазая. Осаму ойкнул и опрокинулся на спину, но быстро сориентировался и уселся нормально, притянув к себе Фёдора.       Напряжение между ними усилилось в разы. Горячее дыхание Фёдора опаляло кожу Дазая. Достоевский приблизился к Осаму и поцеловал его — как-то жарко, развязно, так, что этот поцелуй определённо должен был перерасти в кое-что более горячее…

VII.

      Сегодня ночь была холодная. Дазай и Достоевский выбежали на палубу. Ледяной ветер обдувал их лица. Где-то вдалеке переговаривались дежурившие матросы.       Было весьма тихо, шумели волны.       — Как ты думаешь, что будет, если я сойду на берег с тобой? — Фёдор обнял Дазая и посмотрел ему в глаза.       — Ну, для начала, ты станешь бедным, — усмехнулся Дазай и снова поцеловал Достоевского.       Но тут их прервал резкий скрежет, треск, и на борт упали крупные куски льда. Фёдор вскрикнул и инстинктивно отскочил, вцепившись в пальто Дазая.       На палубу начали выбегать люди; некоторые особо одарённые решили поиграть в футбол льдинками.       За бортом мирно подрейфовал айсберг.       — Ой… — прошептал Осаму. — Мы, кажется, врезались в айсберг.       — Мы утонем, верно? — Лицо Фёдора приняло равнодушное выражение, как и его голос.       — Наверное, да.

***

      В руки Фёдору вручили спасательный жилет. Внутри у него всё как-то перемешалось, сердце громко стучало — казалось, все вокруг его слышат.       Фёдор крепко держал руку Дазая — как будто от этого зависит его жизнь.       Достоевский не сильно приспособлен к выживанию посреди открытого океана, так что вся ответственность за его жизнь легла на крепкие плечи Дазая.       Они бежали по коридорам третьего класса — Дазай настоял на том, чтобы вернуться за его друзьями, Чуей Накахарой и Николаем Гоголем. Фёдор не был сильно против, главное, что Дазай был с ним.       — Чуя! Николай! — Осаму бросился к ним и крепко обнял, будто они не виделись несколько лет. — Пойдёмте быстрее отсюда! Мы тонем!       — Это-то понятно, — проворчал Чуя. — Крысы бегут, значит, идём ко дну.       Однако их ждало ещё одно невероятное испытание — вход из третьего класса был закрыт на решётку. Люди толпились и кричали, требовали их выпустить, говорили, что лайнер тонет. Сотрудники же отвечали: «Только женщины и дети! Только женщины и дети!»       Взгляд Дазая упал на маму с маленьким ребёнком.       — Мама, а что происходит? — мальчик хватался за мамину юбку.       — Не бойся, мы скоро выберемся и сядем в шлюпку, — женщина гладила малыша по голове.       Что-то внутри у Дазая ёкнуло, и он схватил за руки Чую и Гоголя.       — Давайте! Выломаем эту дверь… с помощью этого! — Осаму указал на лавку. Его друзья только кивнули — они понимали друг друга с полуслова. — Давай! Давай!       Вода медленно заполняла коридоры. Дети жались к матерям и плакали, и это придавало Дазаю сил. Он не мог смотреть, как кто-то страдает.       И вот — они смогли! Решётка покосилась и обвалилась. И началась суматоха — люди рвались, сотрудники пытались их остановить…       Воздух обжигающе холодный. Люди снуют туда-сюда. Так суматошно… Фёдору это почему-то напоминает банкеты первого класса — там тоже много людей, и тоже атмосфера давит.       — Только женщины и дети! Женщины и дети! Кто подойдёт — пристрелю! — кричал служащий лайнера, угрожающе размахивая пистолетом.       Все толкались, и в какой-то момент Николая Гоголя случайно вытолкнули вперёд.       Раздался выстрел.       — Нет! — Чуя схватился за тело Гоголя, который уже был весь в крови. Накахара чувствовал, как жизнь Николая утекает у него через пальцы. Он поднял голову и выплюнул в лицо служащему: — Bastardo!       Всё это происходило там, где происходила посадка на шлюпки. Всё это происходило там, где не было Фёдора с Дазаем.       Они забирались на корму. «Титаник» тонул носом вниз, так что до кормы вода доберётся в последнюю очередь.       — А ведь мы тут впервые встретились… — проговорил Достоевский, крепко хватаясь за перила. — Ты же помнишь?       — Ну а как такое забудешь, — Дазай встал позади Фёдора и прижался к нему.       Корабль всё накренялся. Люди, не выдержав напряжения, разжимали руки и съезжали по гладким доскам вниз, в воду. Кто-то спрыгивал с кормы и ударялся о винты.       Это всё происходило на глазах у Достоевского, и у него в душе будто что-то ломалось. Лишь только тепло Дазая рядом не давало забыть, что он не один и его спасут.       — Слушай, Фёдор, — заговорил Осаму. — Когда я скажу, ты задерживаешь дыхание, хорошо? И крепко держи меня за руку, не отпускай.       — Х… Хорошо. — Дыхание Достоевского было неровным, его немного потряхивало. Сложно остаться в здравом уме, когда у тебя на глазах умирают сотни людей.       Корабль разломился напополам, задняя часть начала падать, а передняя скрылась под водой. У Фёдора заложило уши от криков. И почти сразу же корма снова накренилась и тоже пошла под воду.       — Давай! — крикнул Дазай, и Достоевский глубоко вдохнул, закрыл глаза и рот. А потом наступила тьма и холод.

VIII.

new world orchestra — never an absolution

new world orchestra — hymn to the sea

geek music — lily's theme

      Фёдор плавал откровенно плохо. Поэтому Дазай был почти единственной надеждой на выживание.       Внутри у Достоевского всё похолодело, когда он перестал чувствовать тёплую ладонь Осаму в своей руке. Фёдор беспомощно задрыгал ногами и руками в попытках выплыть наверх. Дыхание в лёгких заканчивалось, и Достоевский начал пытаться всплыть ещё отчаяннее.       Воздух показался холодным — холоднее, чем сама вода. Фёдор резко вздохнул, но тут же захлебнулся. На него что-то давило. Сквозь воду он расслышал:       — Слезь с него! — И Достоевского обхватили тёплые руки. Он не сомневался — это Дазай.       Фёдор всплыл на поверхность и закашлялся. Осаму взял его за руку и потянул на себя. Достоевский попытался работать руками — всё же, базово плавать он умел и был уверен, что сможет проплыть хотя бы несколько метров.       — Давай, залезай.       Деревяшка оказалась спасительным плотом, но чуть не потонула, когда Осаму попытался на неё залезть. Так что Фёдор оказался на плоту, а Дазай схватился за деревяшку руками и дрейфовал на поверхности.       — Может, найдёшь себе другую? — Голос у Достоевского подрагивал.       — Да ладно т-тебе… Я… Я продержусь до приплыва шлюпки… А она… Она обязательно приплывёт…       — Ты уверен?       — Да… Они нас не оставят… Они… приплывут. — утверждал Дазай.       Фёдор заметил, как волосы Дазая начали покрываться инеем.       — Знаешь… — заговорил Осаму. — Когда я выиграл этот билет — это было лучшее, что когда-либо случалось со мной… Это привело меня к тебе… Сделай мне такую честь. Обещай, что выживешь. Что не сдашься, что бы ни случилось, как бы безнадёжно всё не было. Пообещай мне сейчас, и никогда не забывай об этом обещании.       Дазай весь трясся от холода. Вода и вправду была ледяной, как он и сказал Фёдору в их первое знакомство. А ведь тогда, на корме корабля, они и не подозревали, как это случайное спасение круто изменит жизни обоих…       Несколько часов назад они целовались на борту корабля и разговаривали о том, что будет, если они сойдут вместе. А сейчас они оказались в ледяной воде, из которой живым выберется только один — и это явно не Осаму.       Фёдор тоже трясся — но не от холода. В голосе крутилась лишь одна мысль: «Лишь бы он выжил, лишь бы он выжил». Достоевскому было плевать на своё собственное здоровье, которое и так слабое. Ему, в принципе, в данный момент было плевать на всё, кроме Дазая, который умирал чуть ли не у него на руках. И это было страшно. Фёдор, конечно, не слабонервный, но уверен, что после такого останется травма.       И всё же он надеется, что останется не травма, а Дазай в живых. Шансы на это малы, но ведь, как говорится, надежда умирает последней.       Наконец, Фёдор раскрыл рот:       — О… Обещаю, — и добавил, потому что шанса уже больше может не представиться: — Я… Я люблю тебя.       — Ещё не время прощаться. — усмехнулся Дазай.       Фёдор только сильнее сжал его руки.       — За нами обязательно придёт шлюпка, — утверждал Дазай. — Она обязательно придёт… И мы в неё сядем… И доплывём до Нью-Йорка… И будем счастливы… Вместе.       И Достоевский верил. Он верил, что они вместе сядут в шлюпку, вместе доплывут, и тогда их разлучит только смерть.

***

      — Летит Джозефина… в крылатой машине… всё выше и выше… и выше летит…       Фёдор лежал на спине, смотрел на звёзды и тихо напевал севшим голосом песню, которую слышал от Дазая. Когда они вечером накануне крушения стояли на носу. Когда они видели свой последний закат.       Тишину прорезал крик:       — Эй! Есть кто живой?       Вдалеке показался свет. Шлюпка.       Достоевский оживился настолько, насколько это возможно в его состоянии, и перевернулся обратно на живот.       — Осаму… Осаму… Проснись… Проснись, пожалуйста… За нами шлюпка… приплыла…       Дазай не двигался и не реагировал на тычки Фёдора. Осознание страшной реальности приходило.       Дазай мёртв.       Руки затряслись, а глаза защипало от слёз.       — Идиот, идиот…       Но Фёдор вспомнил об обещании, которое он дал Дазаю, и, собравшись с духом, быстро оглядел всё вокруг в поисках того, с помощью чего можно создать шум.       Наконец, он заметил свисток, висевший на груди одного из трупов.       Люди, бывшие в шлюпке, обернулись на свист и увидели парня — покрытый инеем, бледный, практически белый, с замёрзшими чёрными волосами.       — Разворачивай! Разворачивай!..

***

      Из воды вытащили шестерых. Фёдор был среди них. Всё, что было на шлюпке, он плохо помнил, но один из тех, кто был там, рассказал ему — Достоевский трясся, смаргивал слёзы и постоянно звал некого Дазая.       «Я тогда, наверное, совсем рассудком тронулся от горя», — думал Фёдор, вспоминая об этом. Ну а кто же останется в здравомыслии, если у него на руках умер любимый человек?..       Фукучи и Мария его так и не нашли. Они ходили по «Карпатии» и спрашивали Фёдора Достоевского, но никто не знал такого человека.       Был дождь. Они почти приплыли в Нью-Йорк.       — Могу я записать ваше имя? — к Фёдору подошёл мужчина в форменном костюме.       — Да… Я Фёдор.       — А фамилия?       Он хотел было сказать «Достоевский», но что-то заставило его передумать.       — Дазай.       Мужчина вопросительно выгнул бровь, но спустя несколько секунд его лицо приобрело прежнее выражение.       — Фёдор Дазай, значит?       — Да. У меня… смешанные корни.       Фёдор посмотрел вдаль — в противоположную сторону от направления, по которому они плыли. Где-то там, на дне океана, осталась его любовь, его мечта, его судьба, его нежность, его жизнь.       Физически он теперь живёт в Нью-Йорке, но его душа осталась там — на «Титанике», с Осаму Дазаем.

дождь на асфальте рисует каплями твоё имя

помнишь лавку у твоего дома?

там когда-то были ты и я