Beyond Fiction

      Grief that's too late, never-ending despair

      If the world's like this, I'll just destroy it

      Solitude fuels healing, dreams continue

      You design it, the salvation

      In this loveless floating world

             Эношима Джунко, звезда сериалов и ток-шоу, исполнительница популярных музыкальных хитов и супермодель, была самым популярным человеком в мире. Её лицо печатали на упаковках хлопьев. Её аккаунты собирали миллионы подписчиков. Её подписчики рожали детей, которые учились говорить «Джунко» до «мама» или «папа». Чёрный пиар, белый пиар, вовсе без пиара — её знал каждый. Если сложить Элвиса, Джексона, Битлз, посыпать Монро и Чаплиным, впихнуть Гагарина и Наполеона, тогда удастся приблизиться к сотой доли её популярности и узнаваемости. Эношима Джунко стала брендом. Вот, к примеру…       Остров Эношима! Некогда популярная туристическая остановка в Японии стала местом паломничества сотен тысяч «джунов». Джуны, как называли себя последователи Джунко, подняли ВВП Японии на небывалый уровень, исцеловав каждую песчинку небольшого острова. Поговаривают, что здесь Эношима Джунко когда-то располагала частной резиденцией и пыталась вести уединённую жизнь в компании страшненькой телохранительницы или подружки.       — Вы заебали снимать! — порой орала её спутница, выбегая на порог пляжного домика в свисающей чёрной майке с пятнами зубной пасты. — Джунко, какого хера они здесь делают?!       Эношима Джунко, как известно любому джуну, спала от раннего ужина до позднего обеда. Не сумев разбудить телезвезду, живущая с ней блондинка спортивного телосложения и неадекватной физиономии продолжала вопить:       — Вы кто такие?! Я вас не звала, идите нахер!       По крайней мере, именно так живущие к западу от Японии джуны цитировали то происшествие.       В народе спутницу Джунко не любили. Кому-то не давала покоя сама идея постоянного нахождения кого-то, кроме самых преданных фанатов Джунко, возле Джунко. Кто-то считал склочный характер этой девушки не склочным, а сучным. Кто-то высмеивал её вкусы в одежде и неряшливость, хотя абсолютное большинство сходилось во мнении, что любой на фоне Джунко будет выглядеть отстающим от моды. Неудивительно, что пока звезда Эношимы сияла на небосводе голливудского пантеона планет, её спутница подвергалась всяческим нападкам.       Не сказать, что её саму эту ебало, но и у её злости был предел—       Ирума путешествовала, напялив тканевую маску. Лицо чесалось, и кожа прела, и уже через минуту её хотелось сорвать вместе с передним слоем эпидермиса. Волосы она прятала под широкой чёрной кепкой с плоским козырьком, сама куталась в худи и потела в карго-штанах. Джунко говорила, что ей мало спрятать ебало — нужно менять свой силуэт. Вероятно ей просто хотелось увидеть Ируму именно в этих тряпках, которые оставляли от её идентичности одни лишь брови.       — Ничего, что мы летаем? — каждый раз спрашивала её женщина, которая могла телепортировать их на край света движением заусенца.       — Ничего, — каждый раз отвечала Ирума.       Правда. Она понимала всю странность их существования — насколько вообще могла подобное осознать. Джунко с первого дня в виртуальной реальности объяснила, как важны простые и бесполезные и вроде как бытовые действия. Чистить зубы, ходить в душ, убираться и ездить в общественном транспорте «руками», а не магическими консольными командами. Не быть богами, как сказала бы одна флористка, а жить среди людей. Если бы они отказались от этого, очень скоро Ирума Миу и Эношима Джунко перестали бы существовать.       Так что летать она была не против, но Джунко спрашивала не об этом. Её вопрос можно было обрубить на первом слове: «ничего?». Тебе, Миу-тян, норм? И спрашивала она вовсе не про самолёт.       Ируме долгое время было норм, но потом вроде стало не норм. Только не могла же она закатить истерику из-за этого. Сказать Джунко, что пока они живут её, Джунковскую, лучшую жизнь, Ирума теряет связь с реальностью не меньше, чем если бы они перестали самостоятельно готовить себе завтраки.       Или могла? Джунко как раз наклонилась, чтобы прошептать ей на ухо одну из коронных фраз, которую всё пытались и не могли заглушить двигатели самолёта.       — Миу-тян, не дуйся. Обида--       — Обида мне не к лицу, да. Похуй уже. Сколько лететь будем?       — Два часа десять минут.       — Разбуди через два девять…       Ирума сдвинула маску с подбородка на глаза и откинулась в кресле бизнес-класса. Позирующая со всеми видами шампанского стюардесса успела укоризненно сощурить глаза перед тем, как Ирума провалилась в чёрную пустоту. Самолёт бесконечно гудел, пару раз что-то пискнуло. Звуки становились тише и дальше, пока Ирума не глотала накопившуюся слюну, из-за чего в ушах стреляло, и гул разрывался с новой силой.       Движение перед её лицом — скорее шлейф духов, чем покачивание воздуха. Джунко ногтями повернула её за щёку, приподняла указательным пальцем край маски. Ленивая и недовольная Ирума посмотрела одним глазом, который тут же прищурила. Прямо за Джунко из иллюминатора палило ярчайшее, близкое как никогда солнце.       — Ну что ещё?       — «Ну что ещё»? — передразнила Джунко без улыбки. — Звезда всех звёзд летит рядом с тобой в самолёте после того, как отсосала тебе в туалете зала ожидания, и ты ей заявляешь «ну что ещё»?       Цокнув, Ирума задрала повязку на голову, как солнцезащитные очки.       — Хочешь прямо здесь поговорить? В тесном салоне, где нас отлично слышно? Чтобы потом каждый пассажир этого рейса запостил сторис о том, что звезда всех звёзд Эношима Джунко поссорилась со своей страшненькой охранницей?       — Не без этого, конечно. Так или иначе, в закрытом пространстве мы не сможем избежать неловкого разговора, как бы ни хотели.       — Пф-ф, ты умеешь открывать порталы, — повысила голос Ирума, которой с самого начала было в общем-то похуй, услышат их или нет, — а я умею получать что угодно по щелчку пальцев. Хочу, блять, пива со вкусом мороженого!       — Ваше пиво со вкусом мороженого. Если понадобится что-то ещё…       — Видишь?!       — Ну и мерзость, — Джунко махнула рукой, удаляя это пиво с лица мироздания до того, как оно навеки отпечаталось бы на губах Ирумы. — Девочка моя, дело не в том, что мы не можем отсюда уйти. Если хорошенько пожелать, мы и друг с другом разойтись можем, м? — Это заставило Ируму прикусить язык быстрее прочих аргументов. — Дело в обстановке, в подходящем настрое. Кажется, у нас давно не было разговоров по душам.       То, как её интонация плавно подошла к точке. То, как тембр её голоса из расслабленно-высокого стал ниже и драматичнее. Джунко не шутила. Джунко запланировала в своём плотном графике «разговор по душам», и он должен был состояться в этом самолёте, сегодня, сейчас. У них было два часа на красивую ссору и жгучее примирение через подходящее моменту проявление физической силы и похоти, а потом — съёмки в рекламе французского кофе. Что в это время будет делать Ирума — проблемы Ирумы.       Всё это — долгое оправдание того, почему она решила не играть по знакомому обеим сценарию. То, что Джунко называла ad libitum, что вроде не имело ничего общего с либидо, но перевод Ирума вечно забывала.       — У нас давно их не было, — прорычала она, — потому что ты вечно на съёмках. А если не на съёмках, то спишь. А если не спишь, то с фанатами встречаешься. Мне становиться в очередь за твоим автографом, чтобы спросить, во сколько ты спать ляжешь и ждать мне тебя или нет?!       Ирума только начала ломать рамки, поэтому Джунко закономерно и предсказуемо ответила:       — Разве тебе не причиняет удовольствие моя популярность? Как и любой профессиональный спортсмен, ты обязана была жениться на гравюр-айдоле. Только в отличие от тридцатилетних футболистов с пивным животиком, тебе досталась самая лучшая звезда.       Это не было ложью. Странно думать, что Ирума долгое время не понимала свои вкусы в парнях, а потом обнаружила очень конкретные вкусы в девушках. И они у неё были… типичные, если верить Джунко, а ещё жутко наглые. Никто и не спорил, что лапать её задницу хотел весь мир, а делать это мог только один человек. Пусть и ей пришлось подстраиваться под расписание.       Это не было ложью, что Ирума осознала спустя какое-то время. В моменте? Ну, чтобы начать тормозить, надо додуматься нажать на тормоз.       — А ты обязана была убить всех своих партнёров, просто со мной немного не повезло. В какой бы момент ты ни осознала, чем мы станем, ты вряд ли хоть раз за всю жизнь мечтала о долгих отношениях.       Джунко перестала улыбаться. Если бы у неё был нож, она бы небрежно поигрывала им, ожидая, что ещё выпалит Ирума. Если бы у неё был нож, Ируме точно пришлось бы договаривать половиной языка.       — Внутри тебя всегда родится план, но ни у одной из вас нет планов на меня. Стоило нам немного устать от фильмов, магазинов, секса, спорта, драк — как ты возвращаешься к удобной жизни супермодели. Я вижу тебя всё реже и реже, как будто ты однажды свалишь в другой мир, оставив мне на подушке письмо со своими духами, отпечатком помады и «сорян, это твоё отчаяние». Ты уверена, что я тебе всё ещё нужна?       Вдыхая, потому что в лёгких кончился кислород, Ирума обвела глазами салон. Стюардессы копались в тележке и поглядывали на них, как и чел с газетой на одном из передних сидений. Для неё этот «разговор по душам» был куском крови, который она выплёвывала после долгой болезни, а для них — свеженькое ток-шоу, которое разойдётся на рилсы вскоре после посадки. Если бы Ирума была плохим человеком, она бы направила свою удачу на то, чтобы самолёт ёбнулся в ближайшую гору, и ни один из присутствующих не смог рассказать об увиденном. Да она и была плохим человеком, просто в их паре притворялась кем-то чуть более хорошим… до сегодняшнего дня.       — Миу-тян.       Ирума посмотрела на Джунко. Всё в ней было привычное, обыкновенное, но, может, именно эта не-улыбка, именно такая пауза после её имени, именно этот оттенок интонации — она точно так же сообщала ей «новости», когда они ещё были обыкновенными старшеклассницами.       «У тебя нет таланта».       «Ты всё портишь».       И вот:       — А ты разве пошла за мной, потому что я в тебе нуждалась?       Она, может, хотела напомнить Ируме, как тяжело было самой Джунко осознать их связь. Может, хотела спросить, должны ли их отношения выглядеть как обмен или покупка-блять-продажа. Может, вопрос был в своей сути невинным, но Ирума, привыкнув видеть в каждом её предложении слои, слои, слои — увидела другой. И дав себе же на него мысленный ответ, она медленно стянула с головы тканевую маску, положила её на кресло в змеиное переплетение ремней безопасности, прикрыла глаза и захотела оказаться дома.       Одна.       

      ***

             «Дом» она не имела в виду буквально. Если честно, ожидала увидеть свою квартиру, но почти не удивилась, появившись в доме-строении: гостиная с диваном и проходом на кухню, множеством запертых и ненужных комнат, телеком, стопкой дисков, приставкой и лестницей на второй этаж. А ещё волосами Джунко на диване, из которых можно было бы собрать парик, не уступающий в грандиозности хвостиков оригиналу. А ещё серый ковёр между диваном и телеком, что появился здесь по мере физической необходимости. А ещё…       А ещё здесь всё было, сука, опечатано.       На вазах, тумбочке, даже на телевизоре — стеклянные коробки как в музее. У всего есть бирка, всё пронумеровано, всё рассказывает великую историю звезды всех звёзд. Тут она смотрела показ мод в каком-то там году, тут пролила лак на лодыжку и изобрела коллекцию розовых туфель, тут её… впрочем, о таком на бумажках не пишут. Ируме не надо было заходить в каждую комнату их некогда «дома», чтобы обнаружить, что каждая из них была заставлена этими экспонатами. Даже те вещи, которые сохранились с тех пор, когда дом был скорее родительским, когда в нём жили несколько человек, а мысль связать судьбы с её любимой ученицей резервного курса не посещала даже ту часть мозга Джунко, которую она ненавидела больше себя самой.       Ирума села на диван, обёрнутый пластиковым чехлом, и запрокинула голову, прикрыла глаза и       умерла бы, опоздав хоть на одно мгновение.       Она не знала, что двигало её телом с такой скоростью, такой чёткостью и именно в этот момент. Что побудило её поднять левую руку и стиснуть пальцы справа, у основания собственной шеи, где теплился между окровавленных пальцев нож. Его зазубренное лезвие вспороло кожу ладони до мяса, может и до костей, и обычный человек взвыл бы от боли. Ирума не была обычной, конечно. Человек, которого она носила на руках, когда-то пытался убедить себя, что сотня-другая смертей её чему-нибудь научат. Она поняла разве что бессмысленность боли, если та не стреляет где-то в запястьях, где-то в груди.       Будет некстати вспомнить, что и её смерть сейчас вряд ли стала бы окончательной.       Улыбалась ли Ирума? Никто не разобрал бы, будь на ней до сих пор была тканевая маска. К счастью для нападавшего, та осталась в самолёте, потому что       Ирума захохотала. Джунко научила её хохотать так, как поют профессиональные певцы. Впрочем, не так уж важно, как передавался звук в её гортани — важно было делать это от души. Всю её душу колотило от смеха, потому что — вот это удача. Удача, для которой не пришлось ничего желать? Самая редкая, самая удивительная, естественная удача? С Ирумой перестало такое случаться. Когда все герои — никто не герой, если верить мультфильму и парочке зарубежных философов. Когда всё наполнено удачей, везёт лишь в моменты настоящих чудес.       — Ты правда пытаешься убить меня в собственном доме? — могла сказать она, по глупости, лишь в ту секунду, пока не сфокусировала зрение на человеке с ножом.       — Это мой дом.       Ирума любила драться в подворотнях. Как ни странно для той, кто страдал от придирок Джунко в школе, она полюбила применять силу против слабых. Да, слабыми для неё стали всякие мудаки — те, кто охотился на ещё более мелкую добычу, кого Ирума могла с ощущением правоты в сердце преследовать, крошить, кромсать — но всё же — это не драка. Не для того, кто убивал.       Её левую руку, столь грациозно сжимавшую нож секунду назад, незаметным для Ирумы взмахом пригвоздили к дивану. Она повернула голову, не успевая за ощущениями, за болью. Может, отрекаться от боли было преждевременно. Джунко никогда не убивала её так болезненно.       Кажется, Джунко всегда убивала её быстро и чисто.       Вместо кожаной обивки дивана её кровь, как вишнёвый джем с булочки, стекала на музейный чехол. Ножик вошёл по рукоять, смолол ладонь в кашу, но хотя бы заткнул рану. Порезанные пальцы кровоточили, не двигались, онемели. Ирума таращилась и таращилась, пока ей не прилетело кулаком по скуле. Зажмурившись на мгновение, она выдохнула всё накопившееся раздражение и посмотрела на девушку, что держала её свободной рукой за плечо. Ирума и не пыталась встать с дивана или пошевелить рукой, пошевелить хоть пальцем.       — Ну и какого хера ты делаешь?       — Веду себя как человек, наверное, — помолчав немного, она пояснила: — Делаю то, что хочу.       — Я всегда думала, что ты захочешь с ней увидеться, а не меня прикончить. Мы разве с тобой ссорились? Кажется, мы виделись всего раз, и ты была… нормальная. На её фоне.       Ирума ждала, что ей снова вмажут, но будто бы называть Джунко ненормальной не нарушало никаких законов, что Икусаба себе придумала.       Волосы у неё отросли немного, но и в этом Ирума не была уверена. Она правда видела её лишь раз. Запомнила веснушки и настолько блеклые голубые глаза, насколько яркими были у Джунко — будто та каждый день, что они вместе росли, черпала ложками этот блеск. Ирума, вспомнив все рассказы, опять засмеялась.       — И раз уж ты здесь, можешь пойти откопать своего говорящего медведя.       Все уроки Джунко так и не сделали из неё человека, который знал, что говорить людям. Ирума хотела, почти мечтала, чтобы Икусаба сорвалась и выпустила ей кишки в этом «их» доме, чтобы Джунко не дождалась её в гостинице после съёмок, пошла искать, нашла, всё поняла. Или поняла хоть что-то, но чтобы обязательно о чём-то пожалела.       А Икусаба не двигалась и не моргала, и если бы Ирума дала интервью одному из репортёров, которые вечно кружили вокруг них с Джунко, она бы решилась назвать эту девушку стрёмной. Насколько же обычной она была в чёрном облегающем свитере и штанах, настолько неправильным было её лицо. Бледное, застывшее как у мертвеца и не выражающее ничего.       — Она рассказала тебе про Монокуму?       — Даже показала. «Рисунки, рисунки, рисунки», — вздохнула Ирума, запомнив почему-то каждую строчку. — «Как мило. Им кажется, что это мило, правда…»       — «…пока ты не ударишься в дизайн».       Мёртвое лицо немного разгладилось. Когда Икусаба приподнимала голову и меланхолично смотрела в потолок, она и правда напоминала сестру. Ирума не думала ещё хоть раз увидеть Джунко такой, как в первые их дни здесь; тем более, не ждала увидеть это лицо у другого человека.       — …слушай.       Глаза Икусабы впились в Ируму.       — Почему ты пришла?       — Это хороший вопрос.       Одна секунда, две, десять. Ирума раздражённо молчала, хотя сидеть смирно для неё сейчас было пыткой. Ей хотелось смертельной битвы. Хотелось так, как никогда до этого, как будто это было заразно. Не «поставить на место», не «проявить силу», не все эти детские игры, к которым она пристратилась ещё в Академии, ещё в реальном мире. Ируме хотелось схлестнуться с Икусабой так, чтобы одна из них навсегда умерла, а вторая никогда не забыла этот день. Ей казалось, что воздух в этом законсервированном доме подрагивал, хотя, наверное, подрагивала только она.       — С тобой очень трудно разговаривать.       — Знаю.       Икусаба разжала пальцы. Это никак не повлияло на ситуацию, не позволило ножику упасть, но позволило сестре Джунко выпрямиться и сделать пару шагов назад. Она села на ковёр спиной к телевизору, выставила одну ногу вперёд, а вторую согнула в колене, опираясь о неё рукой.       — Решила, что если не сделаю так, — бледный палец указал на конструкцию из руки Ирумы, ножа и дивана, — одна из нас не уйдёт отсюда живой.       — Хоть в чём-то у нас мысли сходятся. Не знаю почему, — Ирума предпочла смотреть на нож, а не ей в глаза, — но я хочу тебя уничтожить.       — Не меня, — тут же отрезала Икусаба. — Себя, как и она. Она всегда делала больно мне, когда хотела заглушить тот голос внутри неё.       Она произнесла это с гордостью, которую могла понять только Ирума. Ей причиняли боль с такой же целью. Нет, Ирума была лучше. Её убивали, чтобы доказать свою правоту — и сестрёнка-Мукуро из реального мира уж точно не могла таким похвастаться.       — Я не она, — ответила Ирума, — и я не думаю как она. Себя я уничтожить не хочу.       — Правда? — брови не двигались; мог быть сарказм, могло быть искреннее любопытство. — Тогда зачем ты здесь? Если бы ты хотела жить, ты бы ни за что не пришла сюда. Джунко-тян говорила, что двенадцатого ноября ты умрёшь.       Несмотря на по капле вытекающую из ладони тёплую кровь, рука становилась тяжелее и холоднее. Ирума давно познакомилась со смертью, но с палачом она знакомилась впервые. Не считать же того патлатого придурка с красными глазами, которого Джунко приподнесла как величайшего кого-то там? Он «победил» Ируму лишь на словах. Ей всегда казалось, что если кто и убьёт её согласно планам Джунко, то будет её сестра.       — Смотрю, ты неплохо понимаешь, где мы все оказались.       — Да. Джунко-тян объяснила мне, что произойдёт на фестивале. С тех пор я здесь, а другая я — там.       Икусабу будто ничего не могло потревожить, хотя эта мысль такая же стрёмная, как её лицо. Впрочем, для человека, выражающего словарное определение спокойствия, она уж больно эмоционально заявилась к ним в гости с ножом. И то, что она повторила:       — Зачем ты здесь?       нельзя было назвать спокойным.       — Это было так давно, что я уже забыла, — и за этим последовало очередное молчание, будто бы дающее Ируме время проглотить эту маленькую ложь. — Лучше ты мне скажи. Кого ты здесь искала, меня или её?       — Тебя. Хочу поговорить.       — Мне кажется, у нас бы получилось и без ножей.       — Нет. Со мной очень трудно разговаривать. А ты, — Икусаба умела говорить, почти не открывая рта, — ты бы точно не смогла. Мы бы подрались, ты и сама это признаёшь.       Ирума не могла поверить, насколько за своей невзрачной оболочкой обычной-японской-школьницы-солдата Икусаба Мукуро была умной. Ей не надо было проговаривать число -здец до миллиарда цифр после запятой или доставать шахматную доску, достаточно было мыслить на несколько часов впереди обычного человека. Ирума раньше такое не замечала, пока не пожила с Джунко. Ни один нормальный человек не скажет с таким обыкновенным видом — «мы бы подрались». С чего бы им драться? С чего им ненавидеть друг друга? Что им вообще делить, когда в этом мире их ничего уже не связывало?       Но кто-то вроде Джунко думал иначе. Расшифровывал Ируму с Мукуро как двух людей, которые понимали язык насилия, утопали в адреналине и вдвойне любили терять во всём этом голову ради одной единственной девушки. Выбор Джунко выбрать Ируму не оставил выбора Мукуро. Она была с Джунко всё это время — пока не появилась другая. Неважно, сколько романтики, дружбы или сестринских чувств было в тех или иных отношениях, важно, что и те и другие были построены на преданности. Джунко шутила, хотя и вскользь и всего один раз, что променяла волка на дворнягу — и в этих словах было достаточно правды, чтобы уязвить обе стороны.       Они бы не подрались, они бы стёрли друг друга всеми возможными способами.       — Это бессмысленно, — покачала головой Ирума. — Если я захочу, я разделаюсь с тобой хоть одним пальцем.       — Да, но теперь ты уже не хочешь.       Такие скупые и холодные фразы, от которых всё внутри чесалось, но с которыми невозможно спорить — так Джунко описывала Рёко. Лишь сейчас, встретив кого-то вроде себя, раздражающе похожего и столь же раздражающе другого, Ирума начинала её понимать.       — Вы с ней реально сёстры, — нехотя признала она. — Мне всегда казалось, что вы противоположные. Я видела её каждый день, а тебя один раз, и это были два разных человека. А сейчас я вижу её реже и реже, а тебя — пару минут, и вы почему-то такие одинаковые.       — Мы всегда были похожи. Джунко-тян это не нравилось.       Бешеная хаотичная сестра и стойкий солдат за её спиной — похожи? Раньше Ирума сказала бы, что Джунко из кожи вон лезет, чтобы казаться далёкой от своей сестры, но это не так. Джунко искренняя. Подчёркнуто максимально искренняя, да так, что иногда это выкручивается в обратную сторону и напоминает ложь. Значит,       — Так это ты лжёшь.       Икусаба сдвинула брови. На её лице это было таким же сигналом бедствия, как когда Джунко прятала улыбку и замолкала.       — Не лгу. Я даю ей быть тем, кем хочет быть она.       «Собой». Как будто их родители брали в поездку, и Икусаба уступала место у окна с пейзажем, а сама ехала с видами на бетон. Почти уже не удивляло, насколько Джунко любила «отчаяние», когда Ирума считала количество людей, с которыми она воевала за свою идентичность.       — Как благородно. Что, ты тоже хотела «ковры, карандаши, бумаги, заброшенный ангар»?       Девушка перед ней пожала плечами.       — Если ты про наше детство, я не помню, чего я хотела. Просто знаю, что мы похожи. Всегда были.       — Ты тоже слышишь голос?       — Один. Её.       Похожи были и они — дворняга с волком. Но это было очевидно с самого начала. Одна похожа на другую и на третью — никто не мог любить и ненавидеть Джунко так, как Джунко.       Как очевидно.       — Мы посрались, — Ируме надоело, что они молчат. Её знобило, но она винила сквозняк. И акклиматизацию. — Я оставила её одну на какое-то время.       — Поэтому я здесь.       — И как ты узнала об этом? Что, она уже дала пресс-конференцию? Прилюдно похоронила меня, потому что я посмела…       Ирума замолчала, увидев, как Икусаба качает головой.       — Я чувствую, когда она плачет, вот и всё.       Не просто движение бровей, а мимика, которая до этого отсутствовала, жесты. Икусаба хмурилась, стискивала зубы, с силой сжимала пальцы на своих коленках. Ну, злилась — так странно. Ирума даже понимала её. Она была бы в ярости, если бы Джунко плакала из-за кого-то, особенно из-за сестры. Это ведь один из самых близких людей. Тот, перед кем обнажаешь даже вот этот «голос», кто знает всё. Кто легко может ранить. И кто…       Ну да, несёт полную ответственность.       — Тогда ты опоздала. Это не первый раз.       — И я не первый раз здесь.       Ирума задержала дыхание. Зачем ей врать? Но если это так, тогда, когда она спала, когда Джунко в первый раз убила её, точнее, второй-третий-десятый раз в тот день,       — Мне всегда казалось, что вы не виделись с тех пор, как мы здесь очутились.       — Мы не виделись.       — И тебе нормально? Ходить вокруг да около и, походу, заглядывать к нам в окна?       И тебе нормально даже не поздороваться с ней, хотя если вы так похожи, у тебя нет желания сильнее, чем приблизиться? «Тебе норм?» начала Джунко, но Ирума несла этот факел дальше.       — Нет, — сказала Икусаба, глядя на её окровавленную руку. Ирума улыбнулась, но обида быстро, быстрее чем холод распространялся выше локтя, взяла своё.       — Это тупо прозвучит, но мне почему-то кажется, что только ты поймёшь, — она попыталась сжать пальцы левой руки; они не двигались, но от попыток болели сильнее — её это устраивало. — Ты прибегаешь по первому зову, когда плачет она, но что происходит, когда плачешь ты?       Мертвецкий холод Икусабы передался руке Ирумы, но хотя бы сестра Джунко выглядела живой. Она очень знакомо смотрела в невидимую никому другому точку, пока формулировала мысли в те, которые будут понятны не ей самой. Покончив с этим нелёгким делом, она встретила взгляд Ирумы.       — Ты ждёшь, что я помогу тебе разобраться. О чём тебе плакать? Даже когда вы едва видитесь, она твоя, а ты её.       — Так ты мне завидуешь?       — Нет, я тебя презираю. И себя, потому что это, — Икусаба снова указала пальцем, — сделает ей больно. Я обязана была защищать тебя.       — Схера ли?       Икусаба не ответила. Едва сказав это, Ирума подумала, что вопрос глупый. Будто у любых действий Икусабы до сегодняшнего дня могла быть иная причина.       — Мне твоя защита не нужна. О чём бы Джунко ни просила тебя там, здесь правила уже другие.       — Поэтому наш разговор проходит именно так.       — И? Старшая сестрёнка пришла сделать мне выговор за то, что я заставила звезду всех звёзд лить крокодильи слёзы?       — Именно так.       Икусаба понимала её, но не слушала. Или слышала, но отказывалась понимать. Они обе знали, как Джунко выматывала — ну знали же? Как иногда хотелось, чтобы свои проблемы стали на вечер, на час важнее, чем её. Ирума с таким ядом звала её звездой не потому, что не любила. Ируме просто тоже захотелось быть любимой — как некогда Джунко. Как некогда Икусабе, наверное. Вся их семейка, включая Ируму теперь, не умела делиться. Один подбирал баскетбольный мяч и носился с ним до конца матча. Ирума знала, как играть эгоистично, лучше всех.       Она сказала:       — Тебе легко строить из себя защитницу теперь, когда всё её дерьмо достаётся мне. Ты так хочешь её увидеть, несмотря на все запреты, что ищешь любой мой косяк, чтобы прийти и поиграть в заботливую сестрёнку. Я вижу всё, что у тебя на уме.       — Не видишь.       С ней и правда невозможно было разговаривать. Икусаба медленно встала, возвышаясь над Ирумой. В этом доме с гигантскими потолками они были такими же мелкими, как их амбиции в сравнении с желаниями Джунко.       — Ирума-нээсан, — у неё чуть ножик из дивана не вывалился от этого обращения, произнесённого с самым серьёзным видом, — если бы я вела себя так, как ты описываешь, то никогда бы не оставила Джунко-тян. Я бы всё сделала, чтобы и здесь ты не смогла приблизиться к ней. Я бы не дала вам то время вместе, которое вас породнило.       — Тогда в кого ты играешь сейчас?       — Я же сказала — в человека. Мне странно говорить об этом тебе прежде, чем ей, но у меня тоже, — Икусаба неверяще покачала головой, обнимая себе руками, — появилась связь.       — Ты что, пришла просить благословения, — Ирума не сдержала улыбки, — сестра?       На паузе, где Джунко закатила бы глаза, отбрасывая шутку, Икусаба медленно кивнула.       

      ***

             — Ты ещё более неосторожная, чем она, Ирума-нээсан.       — Блин, это ты воткнула в меня нож!       От раны трудно было умереть, но кровь всё пачкала и пачкала диван, и голова кружилась. Ирума сдуру выдернула ножик, всё стало ещё хуже. Потом, конечно, Мукуро намудрила что-то с бинтами, но гигантская дырка в ладони сама по себе зарастать не хотела. Ладно, с этим Джунко разберётся однажды — для них такое было сущей мелочью.       — Джунко говорила, тебе спортивные игры нравятся? — буркнула себе под нос Ирума, пока ей перебинтовывали пальцы. — Не хочешь, ну…       — В вышибалы?       — Не первая моя мысль, но сойдёт.       И так вышло, что Супер Солдат Академии и, скажем, Супер Баскетболистка Академии, вместе ехали в метро. Мукуро невпопад заполняла паузы в разговоре, сообщая, что приходила в их ставший музеем дом, чтобы убираться. Как бы рьяно «джуны» ни охраняли мекку своего идола, они не могли запретить ей появляться под родной крышей.       — Очень мило с твоей стороны, — по инерции язвила Ирума, — сестра.       — Мне кажется это глупым.       Мелочи, в которых она была человеком, лично Ируму всё-таки умиляли. Война позади, и солдат разрешила себе предаваться ностальгии, любить и ненавидеть — и с трудом могла поверить, что никто её за это не накажет. Может, она и с Ирумой пришла увидеться, чтобы обе друг другу напомнили устав. Что есть, как сказала Мукуро, Командир, и есть все остальные. Они — все остальные, как и две сотни их непрошенных эмоций.       — Глупо, что я подумала про дом, и перенеслась туда, — призналась Ирума в ответ. — Ты так-то права, он ваш. Я в нём чужая.       — Не после стольких месяцев, нет.       — Есть срок, после которого мы официально породнились?       — Есть событие.       Мукуро не стала уточнять, а Ирума постеснялась спрашивать. Вагон покачивался так размеренно и спокойно, будто в нём ехали две школьницы, а не оси, вокруг которых вращался мир.       — Я не ждала увидеть здесь тебя, — сказала Мукуро, — хотя надеялась. Можно считать это удачей.       Ирума уж точно считала.       — Говори, что хотела, — пожала плечами. — Я недостаточно наступаю себе на горло, я недостаточно о ней забочусь, я плохо копирую твою преданность ей, я… Думаю слишком много, когда должна заткнуться и радоваться? Не ценю то, что мне досталось относительно быстро, а ты так же быстро потеряла?       Плохо передающее эмоции лицо Мукуро передавало уязвлённость. Не хуже с этим справлялась наступившая после тирады Ирумы тишина. Лишь когда размеренный женский голос объявил следующую станцию, солдат вздохнула:       — Ты ценишь её не меньше, чем я. Ты делаешь не меньше, чем я. И ты преданна ей…       — Не меньше? — перебила Ирума. — Раз я такой идеальный дублёр, за что ты меня презираешь?       Мукуро опустила плечи, склонила шею, закрыла ладонями лицо. Она если и плакала, то беззвучно. Вряд ли в родном доме ей позволялось плакать как-то иначе.       — Я слишком хорошо делаю твою работу, значит?       — Это просто оправдание, — шёпотом сказала Мукуро, не поднимая головы. — Что я защищаю её, что я чувствую, когда ей больно, что мне надо держать тебя в узде. Правда в том, что мне обидно. Это так глупо.       — Мне бы тоже было.       — От этого не легче, Ирума-нээсан. Это столько лет была именно я.       — Я понимаю.       — Столько лет она улыбалась и смеялась с другими людьми, но плакала рядом со мной. Говорила — «ты же моя сестра, Муку-нээ». Говорила, что самые искренние и чистые эмоции показывает лишь мне одной, даже если ненавидит меня. Ведь мы сёстры. И я никогда не горевала о своей роли. Я радовалась и этому. Я не требовала ничего, я была…       — Идеальной?       Прерывистый вдох потерялся в шуме толпы, нахлынувшей на очередной станции. Ирума всё равно всё слышала.       — Никто не идеален. Может, если бы я была идеальной, ей бы не понадобилась ты. А так, получается, я несла её на руках всё это время, — Мукуро опустила ладони и повернулась к ней, — чтобы дальше она шла с тобой.       Хотелось отвернуться, но она заставляла себя смотреть и дальше в серо-голубые глаза. Боль, от которой у Ирумы стоял комок в горле, принадлежала Ируме. Проблемы, пусть и схожие, они обсуждали каждая свои. Слишком многое они брали от Джунко, чтобы делить теперь личное друг с другом — только с собой.       И та, кто присутствовала в этом разговоре через их мысли, вложила Ируме эти слова:       — Разве ты поддерживала её потому, что она в тебе нуждалась?       Мукуро выглядела побитой и жалкой. Ирума посмотрела на своё отражение в окне, но ничего не изменилось. Она с едким удовлетворением продолжила ковырять бинты ногтём:       — Мы все эгоисты. Ты хотела быть самой важной, и она тоже, и теперь этого хочу я. Хер знает, почему она меня выбрала… никто нам никогда не расскажет, даже её голос. Это могла быть ты, но это не ты. Это могла быть не я, но это я. И раз даже твоя преданность стала ей не нужна, когда-нибудь и мы можем расстаться.       Смех Мукуро напоминал дождь, барабанящий по ржавой жестяной крыше.       — Я не буду ждать дня, когда и ты её разочаруешь. Я правда желаю ей счастья, клянусь. Я думаю об этом каждый день. Мне не больно. Мне раньше было больно, но сейчас я почти ничего не чувствую.       — Ты бы не презирала меня и себя, если бы не чувствовала. Зачем ты оправдываешься? Это не я тебя осуждаю.       — Может, я и об этом солгала. Просто привычка, Ирума-нээсан, — неубедительно сказала Мукуро, когда они вышли из вагона. — Привычка быть первой, кто принял её. Если я уйду, я уже не смогу вернуться на это место. Я занимала его так долго, что просто не могу уйти.       — А хочешь?       — Я не знаю. Все говорят мне… — Мукуро шла с ней от станции дорогой, которую Ирума успела позабыть. — Все мои сослуживцы говорили «нет». Я этого не хочу. А я сама — не знаю.       — А тот, с кем у тебя связь? Что говорит?       Мукуро почти искренне рассмеялась. И правда — что мог говорить человек, который полюбил её, про человека, из-за которого её собственная любовь осталась в недостижимых моментах прошлого?       — Это болезненная тема. Обычно мы не обсуждаем её. Я всё равно не привыкла обсуждать Джунко-тян с кем-то, кроме неё самой.       Они несколько километров прошли молча. От станции до Академии было достаточно времени, чтобы Ирума перестала пытаться сопереживать Мукуро и вспомнила о личных обидах. Достаточно было взглянуть на очередной плакат, очередную серию плакатов, билбордов, афишей, блин, с экранов и упаковок чипсов везде смотрела она. Звезда всех звёзд.       — Мне кажется, — Ирума первой нарушила тишину, — я понимаю, почему ты стала Супер Солдатом.       Мукуро приподняла бровь, возможно, изображая любопытство.       — Я не сделала это по её приказу, как все думают. Никто не верит мне, что это было первое моё решение. Даже тот человек не верит. Никто не видит в этом смысла. Сражаются часто ради денег. Ради идеи. Мне не было нужно ни то, ни другое.       Над Токио в июне небо синее, чуть выпуклое. Жара преломляла его, оборачивала горячей дымкой. Небо там, куда Мукуро нескладным подростком уехала, несмотря на вероятные протесты сестры, было серо-красным, пепельным. Ирума могла только вообразить самое блеклое, самое невпечатляющее небо, раз люди выбирали под ним не любоваться, а умирать.       Под безоблачным Токийским небом нельзя было спастись от плакатов, но где-то там, в охваченных войной странах, пепел скрывал даже знаменитое звёздное лицо Эношимы Джунко.       — Вот, что было самым глупым, — поняла Ирума, когда они неприлично много секунд простояли перед афишей её концерта. — Ты должна была умереть, а не вернуться «Супер Солдатом».       — И ты, Ирума-нээсан, — Мукуро с горечью смотрела своими невыразительными глазами, — двенадцатого ноября должна была умереть.       

      ***

             «Ты ведь этого хочешь? Расписаться где-нибудь в Америке, ебаться на фоне Эйфелевой башни…» однажды сказала Джунко. С тех пор останавливаться в центре Парижа стало чем-то вроде семейной шутки. Ирума вошла в номер отеля одновременно с тем, как её девушка вышла из душа, окутанная ароматом клубничного геля, паром горячей воды и настолько тонким полотенцем, что в него можно было заматывать спринг-роллы. Джунко предпочла не удивляться её появлению, но в том, как она села на кровать, скрестила ноги и стала сушить мокрые волосы читалось накрученное пренебрежение.       — Как поболтали?       Ирума щёлкнула дверным замком, сняла обувь, тряхнула запястьем израненной руки и подошла к окну.       — Ты за всем в прямом эфире наблюдала или мне рассказать, что произошло во время рекламной паузы?       Джунко молчала дольше, тем молчала обычно, когда её не по-настоящему обижали слова Ирумы.       — Я не собиралась бегать за тобой и следить, чтобы ты не повесилась на фонарном столбе или не забрала вещи, но я присматривала. В какой ты вселенной, в каком ты городе, чем примерно занята.       — Ясно.       — «И как тебе? Понравилось смотреть, как твоя сестра останавливается в паре действий от того, чтобы уебать меня, а я решаю не уебать её?», — язвила Джунко, опережая Ируму, которая уже и не знала, что на самом деле собиралась сказать. — Нет, Миу-тян. И ваш архиважный разговор, раз тебе так интересно, я тоже не подслушала.       — Может, как раз и стоило.       — Ага. Я как-то давно не узнавала, что вы обе про меня думаете.       Ирума фыркнула через нос и обернулась. Джунко включала и выключала фен, будто щёлкала авторучкой, даже не направляя его на волосы. Кусок полотенца под тяжестью гравитации открывал Парижу вид на некоторые достопримечательности, но Ируме сейчас было не до них.       — Я не знала, что у вас такие отношения.       — О-о-о, а ты-то думала, мы нормальные? Что нас выдало?!       Желчные слова сменилась горечью, и Ирума была вынуждена подойти к Джунко, забрать у неё от греха подальше фен, а потом приобнять её на пару секунд. Это не должно было остановить снежный ком, но они и не стремились жить исключительно логичными и эффективными действиями.       — Чё руки тянешь, Миу-тян? Нет, подожди. Тебе нормально было умереть. Нормально было залезть со мной в виртуалку, как ребёнок в нихуя-не-подозрительный фургон с мороженым, нормально было втюриться в тёлку вопреки демографической ситуации в родной 我が国. Нормально забыть о родителях и друзьях, не окончить школу, спать в моей кровати и драться на улицах. Сексуальные девиации тебя не смущают, как и то, что я больна — и ты, кстати, тоже. Но вершина, — крикнула Джунко, вставая и позволяя полотенцу упасть, — твоих ебучих моральных устоев — инцест?!       — Моих? Это не ты кинула Мукуро, как только на горизонте появился чуть более приемлемый вариант?       — Ты долбанулась, Миу-тян, — прошипела Джунко, чьи хвостики не могли сейчас укоризненно покачиваться. — Ну да, всё это, вот ВСЁ это — лишь более удобный вариант. Благодарю Ками-сама, что наставил меня на путь истинный и позволил тебе закончить ровно столько классов школы, чтобы правильно произнести «приемлемый».       — Преемлимый, — показала язык Ирума, потому что сломать его сложнее, чем если бы она подняла средний палец. И не сказать, что Джунко не пыталась, но в поцелуе это сделать так же трудно. Не легче, чем сказать потом: — Я просто не понимаю.       — Что на этот раз оказалось слишком сложным для твоего заоблачного айкью? — бурчала Джунко, падая спиной на кровать.       — Раньше я думала «почему я», но теперь — «почему не она?».       Джунко потратила очки сексуальности на то, чтобы старчески простонать и закатить глаза.       — Ты думаешь, раз «я» могу предугадать результат любого действия, я какая-то провидица? Миу-тян, — Джунко приподнялась на локтях, — если бы я видела будущее, я бы удавила пуповиной и меня, и горячо любимую сестрёнку ещё на выходе из мамки.       — Не вышло бы, она б её перегрызла, — без удовольствия заметила Ирума, узнав Мукуро чуть лучше.       — Пуповину или чувиху, которую нас рожала? Ну да плевать. Я даже если подсматриваю в ответы, могу не видеть леса за деревьями. Я не просчитывала в детстве, как вскользь брошенные фразы родителей или глупая на первый взгляд игра в песочнице повлияют на моё дальнейшее развитие. Я была ребёнком, Миу-тян, рядом с которым Муку не повезло расти.       Ирума сидела рядом на кровати, взяв её за руку. Джунко вздыхала, почёсывая идеальными ногтями свои идеальные рёбра, выпирающие из-под идеально загорелой кожи.       — Мне нравилась моя сестра. Точнее, я её ненавидела, и уж тебе-то должно быть известно, что это значит.       — Ты ей тоже.       — Что доказывает, что мы родственники. Поэтому я жила рядом с ней на полную, творила глупости и мелкие шалости, предавалась греху и даже просто по-девичьи любила. Ах, начинаю звучать будто Чиса-тян.       — И что изменилось?       — Да ничего, — Джунко повернула голову, устало глядя на Ируму. — Я не предсказывала, что будет дальше. Пойми простую вещь: это была случайность. Не удача, не флюиды твоего ослепительного таланта, не великий план моего, ни даже предопределённый божественный замысел! Просто так сложилось. Будь ты моей сестрой, будь Мукуро второй в моей жизни, с кем я почувствовала себя человеком, я бы сейчас у неё на коленках в отеле лежала, а не с тобой.       Принять непомерную удачу оказалось проще, чем крохотную случайность. Ируму передёрнуло, пробрало тупой дрожью от мысли, что этот момент сейчас — такой хрупкий. Что одна эффективная бабочка взмахом крыльев запорола бы то, что она       счастлива?       — Мне просто обидно за Мукуро.       — О, и какое же решение пришло тебе в голову? — Джунко подпёрла голову рукой. — Предлагаешь по-братски передавать меня между собой, благородно отказываясь становиться последней в цепочке обмена? «Ах, что вы, только после вас!»       — Не предлагаю.       — Тогда перестань об этом думать. Ты не победитель какой-то гонки, ты не лучшая из двух участниц, ты просто оказалась здесь и сейчас со мной. Мукуро была со мной тогда, и будь уверена, — Джунко опустила глаза, — я ценю время проведённое с ней ничуть не меньше.       Ирума выдохнула и легла рядом с Джунко, которая с видимой неохотой подвинулась, давая ей место на белых простынях. Обе посмотрели в потолок, так и не отпуская рук друг друга. Ирума об этом не просила, но почувствовала, как кожа под бинтами стремительно начинает затягиваться.       — Лучше бы ты наконец-то сказала это ей.       

      ***

             Когда Ирума и Мукуро вышли из спортивного зала Академии Надежды, над Японией уже садилось солнце. У лица веснушчатой девушки прибавилось выразительности в виде синяка на скуле, который она потирала — зеркального тому, что она подарила Ируме. Это было обещанием скорой встречи, потому что таких как они ни одна чёртова игра в мячик удовлетворить, конечно, не могла. Ирума ещё не придумала, как описать эту взаимную жажду крови, но она ощущалась такой же честной и спортивной, каким был матч Мукуро и Тенко, несмотря на его печальный итог.       — Давай встретимся с ней, — в очередной раз предложила Ирума, а Мукуро в очередной раз покачала головой.       — Нам не о чем говорить.       — Ты можешь рассказать ей о своей девушке?       — Могу, — сказала Мукуро тоном, который обещал этого не делать.       Она почти не спрашивала о связи, которую Мукуро нашла за эти месяцы и которая сподвигла её нарушать все приказы и идти против воли родной сестры. Ирума не хотела показаться стервятником, который пирует на чужих костях. Она слишком хорошо понимала, сколько Мукуро готова была отдать, чтобы история сложилась иначе, и насколько трудно ей ответить себе, верной ли дорогой она шла с другим человеком.       — Хотя бы нас познакомь.       — Вы не подружитесь, но хорошо. Когда-нибудь, когда мы снова встретимся.       — Когда подвернётся случай, — хмыкнула Ирума, нажимая кнопку в автомате с газированной водой. Мукуро поймала бутылку, но пить не спешила.       — Ирума-нээсан…       — А?       — То, что мы похожи, не значит, что тебе надо повторять мои ошибки.       Ирума вопросительно изогнула брови, делая крупные глотки. Мукуро взвесила бутылку в левой руке.       — Ты можешь говорить с ней о своей боли. Дай ей научиться жить с этим, и она перестанет казаться тебе капризной.       — Я стараюсь.       — Ей так же страшно, как и всем нам.       Мукуро продолжала говорить, не поднимая головы. Она не была так уж молчалива весь этот вечер, когда они играли, но сейчас не могла остановиться. Ирума удивлённо слушала все эти советы и наставления, что Джунко любит и не любит, на что у неё аллергия, какие ей лучше дарить цветы и какие музыкальные группы она не любит меньше всего. Как бы Ирума ни уверилась, что хорошо её изучила, она не знала и сотой доли всего этого. Она даже не знала, точно ли ей за сотню или тысячу лет всё это пригодится.       — Ты тоже не обязана повторять свои ошибки и дальше, Мукуро. Она, — Ирума прислонилась к стене здания, — тоже по тебе скучает. Ей куда больше меня, уж прости, хотелось бы услышать, чем ты живёшь сейчас, увидеть, как кто-то научил тебя улыбаться.       — Она никогда в этом не признается, я знаю.       — Просто дай ей время, — что было легко сказать тем, у кого и правда было всё время этого мира. — Вы всё равно ещё встретитесь, даже если сейчас кажется, что это опасная и несбыточная мечта.       — И что произойдёт? — тихо спросила Мукуро, опуская голову всё ниже. — Даже если мы встретимся, между нами ничего не изменится. Я — пережиток прошлого.       — А ещё человек, — скосила глаза Ирума, — которого она всегда будет любить дольше, чем любит меня.       — И это должно быть моим утешением?..       На это Ируме ответить было уже нечего.       На запакованную бутылку воды падали всё новые и новые капли.