Долгий отдых

      Почему он сам от этого возбуждается? Это не правильно. Так не должно быть. Возбуждаться от своей собственной боли — ненормально. Он ненормальный.

☾☾☾

      Их отдых на пару дней, с кучей друзей прошел очень очень успешно. Парни несколько дней могли отдыхать на полную — все съемки уже кончились. Арсений предложил слетать в куда то далеко за границу, мол красиво, интересно, и у него там еще и друзья есть. Будто ему самого Антона не хватает. Парень поревновал, но согласился.       Младшему сначала это все не понравилось, слишком долгие сборы в поездку и долгие очереди в самолеты. Было слишком много людей, все однотипное, слишком жарко и люди там какие то подхалимы. Антон практически неосознанно искал во всем изъяны. Но в скоре он нашел много плюсов, маскирующие те самые злосчастные минусы: у них был забронирован частный отель в горах, далеко не всем по карману, и людей было относительно мало, чем в том же городе. Компания посетила много разных музеев, были на паре вечеринок, алкоголь был очень изысканный, иметь такой в России — практически тоже самое, что быть миллионером. Что уж говорить о том месте, где цены в несколько раз выше, и где, сука, за простой салат ты должен заплатить больше тридцати долларов.       В жаркие дни работал мощный кондиционер, и мини бар со льдом и напитками был всегда под рукой. Скучно не было, из тех человек пяти со всеми можно было заговориться до вечера обо всем. Был тот же Арс, который давал ему все, что было необходимо, и поцеловать он при людях мог, не боясь осуждения, напиток достать из бара и принести в кровать, где позже можно и сексом заняться.       Отдых словно за пару часов кончился, и все те дни пролетели незаметно, словно все музеи, весь алкоголь, все тусовки, и все походы были совершены в пару первых нескольких часов первого же дня. Так скоро пришлось собирать чемоданы, которых у его парня было целых три. На пять дней у Арсения было три чемодана. Черт, а его знакомые думали, почему так много приходиться переплачивать за перевес, а это все его Арсений! И ведь все друзья безоговорочно, без претензий, скинулись, лишь бы оплатить эти чертовы чемоданы старшего. У самих друзей было чемоданов меньше, чем у Арсения и Шастуна.       Снова Антону пришлось садиться в самолет. Не то что бы у него была какая то аэрофобия, или что то в этом духе, но он просто недолюбливает летать. А ещё он просто не может терпеть туалеты в самолетах. Именно по этому он за все утро до полета ни влил в себя ни одного стакана жидкости. Хоть пить и хотелось, но это не оправдывало то, что возможно на самолете будут не самые приятные вещи.       Вероятно, это вызвано слишком большим количеством народа позади, что тоже ждут своей очереди. А возможно это что то еще, что пока он для себя не понял. На этом рейсе он пробовал сходить отлить, но просто стоял в кабинке и пытался выдавить из себя каплю. Хоть одну чертову каплю, что бы терпеть было не так тяжело.       Много чего попробовал парень, и ему уже все равно было: воды он выпил — совсем чуть чуть, и легонько поглаживал себя в уборной, и, господи, упаси его грешную душу, дрочил — все без толку, да только желание от этих действий становилось еще больше. Но когда же он попробовал уже во второй раз — у него получилось ненадолго расслабится и, только половина была опустошена, как вдруг, какой то гаденыш его отвлек.       К нему начал стучаться какой то мужик, яро прося быстрее освобождать туалет. Чертов чел, бедный Антон, после более чем, трех часов полета наконец то смог выдавить из себя больше капли (что было уже чудом), наполовину опустошив мочевой пузырь, но, именно тогда тому мужику пришлось начать стучать. Хотелось от злости и бессилия против своего же собственного организма заорать стоявшему за дверью: «Заткнись, я тут блять, пытаюсь поссать, что бы не обоссаться на кресло рядом с тобой!» Но реакция последовала совершенно другая. Антон, не в силах совладать с собой, резко остановился и замер. Замерла так же его нервная система, контролирующая мочеиспускание. Дальше, сколько бы не пытался расслабиться парень, он не мог — его разум боялся, что кто нибудь к нему еще раз постучаться и снова нарушит процесс расслабления.       С тяжелой физиономией парень вернулся на кресло, между окном и Арсом. Он чувствовал, что его мочевой пузырь покалывающе пульсировал, что не капельки не помогало. Но ведь он опустошил половину, и по идее должно быть не так нестерпимо плохо. Да? Да?..       Скорее всего это из-за того, что его прервали в самый напряженный момент, тогда, когда он был слишком сильно расслаблен, после слишком долгого держания в себе. От того пришлось резко притормозить. И не просто «притормозить», а максимально, съежившись от страха, вдавить педаль тормоза в пол.       И почему то в тот день его разум не хотел работать вместе с телом в одной команде. Первый говорил, что к нему никто больше не помешает, и даже если так — вероятность этому критически мала, так же как и крушению самолета. Тело, даже понимая, что разум прав, не могло с этим согласиться и снова расслабиться. И благодаря тому мужчине и своей психике он, оставшиеся два с половиной часа перелета провел в борьбе с собой, что бы не дай господи не описаться в собственном же кресле.       Что бы отвлечься, он вместе с Сеней смотрел какой то фильм, суть которого он потерял, уже после полу часа, так как его моченой пузырь начал требовательно перетягивать внимание хозяина к себе. Антон уже просто смотрел в экран, не вслушиваясь и наушник в ухе и слишком подозрительно ерзал на месте, находя позу, в которой давление на пах не такое сильное. Всю безопасную часть полета он просидел без ремня безопасности, что бы тот еще сильнее не усугублял ситуацию.       В какой то момент старший спросил, почему он так необычно себя ведет. И Шаст решил ответить, так как любимый все равно понимает, что что то не так. Возможно он даже помог бы решить проблему. Как то…       Арсений относительно спокойно среагировал, предлагая просто отвлекать внимание. В крайнем случае, тот просто снова помчится в туалет, и снова попробует расслабить себя. Если уж совсем худо будет, Арсений ему поможет и пойдет с ним в уборную. Ведь старший всегда его успокаивал и помогал расслабляться, иногда даже не самыми невинными способами.       Какое то время так получалось, они болтали, смотрели их же выпуски с «Импровизации» и угарали над своими же словами. Но смех доставлял дискомфорт, словно ножом проходя немного выше паха, и надрезая живот, где уже успела образоваться выпуклость, и оставляя там шрамы, которые так просто не забыть.       Парень оставшийся полет провел в кресле, утыкаясь носом в плечо старшему, тихо скуля под ухо. Так как не держать руки на пульсирующей промежности больше не получалось, Арсений позаботился о нем и попросил стюардессу принести им плед, которым в последствии накрылся Тоша. Он держался рукой за пах под покрывалом, пытаясь отвлечь мысли любым способом: просил Арса с ним говорить или просто что то рассказывать; вспоминал школьную программу; считал любые объекты под ними, которые, по мере того, как они опускались, становились все отчетливее. Как показалось, время сильно замедлились, а его потребность — нет.       В эти случае поговорка «Лучше поздно, чем никогда» звучала относительно неплохо. И все равно долго терпеть не хотелось, да ещё и физически не представлялось возможным. С каждой долбаной минутой желание увеличивалось, перерастая в, не то что огромное желание, а в обязательную нужду организма. И если он ее не выполнит, то он будет долго об этом вспоминать и плакать в процессе, ей-богу.       Несколько раз старший спрашивал Антона насколько все плохо. Было плохо, но не настолько ужасно-нестерпимо. Пусть это было больно признавать, но боль была терпима. Арс придумал, как обозначить то, насколько Тоше нужно справить нужду: как в светофоре — зеленый, желтый и красный цвет. Зеленый — сейчас — больно но терпимо. Желтый — очень больно, но с горем по полам можно вытерпеть еще. Красный — «все, я сейчас описаюсь, и пиши-пропало». Звучит и запоминается легко… Достаточно легко. Только не сейчас. Сейчас все что крутилось в голове было только одно: как можно скорее решить его проблему.       Он не смог пойти в туалет в аэропорту, так как при вопросе в компании никто не решился сказать, что кому то из компании нужно в уборную. Да и очередь там была не то что бы очень маленькая. А Тоша был слишком стеснительным для того что бы отлить в публичном месте. И Арсений, решил подтолкнуть (буквально) младшего к действиям, и предложил вместе сходить в уборную. Но черт, даже если они и простоит в очереди, Шастун все равно не сможет ничего с собой поделать. Они только время зря потратят. А ему мало того, что ему пришлось разговаривать про это со своим парнем, так еще и это будет слишком странно выглядеть в глазах других, и его друзей в том числе. «Ну раз уж вы так хотите потрахаться, то потерпите хотя бы до дома» — так бы стопроцентно, с ухмылкой сказали бы его друзья. Ну уж нет. Лучше он потерпит.       — Зеленый — на выходе произнес он, когда ребята забрали свой багаж.       Друзья начали долго и однообразно, но честно прощаться, желая встретиться еще раз. Это продолжалось пару минут, каждая из которых была наполнена болью и сильной тяжестью в нижней части тела. Пока младший не дернул стоящего впереди парня за рукав рубашки, напоминая, что они уже должны сесть в машину, Арсений уже практически успел попрощался со всей компанией. Стоять у Антона уже нет сил, а скрещивать ноги — задача очень энергозатратная, да и со стороны это выглядит очень неправильно и странно.       После утомительных прощаний, только старший успел разблокировать машину, как Тоша уже прыгнул на кресло, и схватился за пах, параллельно молясь, что бы друзья, которые уже развернулись и пошли в противоположную сторону не развернули головы в сторону их машины.       Почувствовав свои пальцы внизу, он откинул голову назад, настолько, насколько это позволяло сидение. До боли закатил глаза. Начал выравнивать свое дыхание, которое так яро не желало наполнять его легкие и тело воздухом. Арсений не медля залез в машину, сев рядом с Шастуном, и уже успев упаковать чемоданы в багаж машины.       Парень чувствует, как спину обдает жаром а руки начинают непроизвольно дрожать. Губы сложены в тонкую линию, зубами кусая щеку внутри. Тихий стон, напоминающий скорее плач, больно выходит из груди и раздается в машине. Если боль будет так стремительно усиливаться, то он либо уже полноценно заплачет, либо просто обмочится на это чертово кожаное кресло автомобиля Арсения. Либо и то и то…       Этого нельзя допустить, ни в коем случае! Хоть рядом и его парень, который многое повидал, Антон все равно не позволит себе сделать это. Тогда он будет, словно маленький ребенок, не сдержавший себя. Тогда ему будет так стыдно, что он несколько дней не сможет смотреть в глаза старшему и как либо контактировать с ним. Обмочится на сиденье в автомобиле своего парня… ну это наверное последний из всех возможных уровней позора. И сейчас он не будет думать об этом, что бы не провоцировать себя ещё больше.       Шастун всегда был слишком чувствительным к боли. Даже сейчас: боль терпима, но выносить эту боль было задачей непростой. Сейчас он был, словно человеком, которому строго настрого запрещено есть сладости до определенного времени. Человек держится, но держаться больно — зубы скрепят, а руки так и тянуться к сладкому. Так и сейчас, хочется отпустить себя, и съесть это сладкое (или как в случае Антона — расслабиться), но он не может, не позволяет себе сделать это.       Арс снова беспокойно оглядывает его с ног до головы, останавливаясь на том месте, где пальцы судорожно переминают ткань джинсов. Ему слишком жаль его Тошу. Так хочется что то сделать, что бы облегчить всю ту боль, что сейчас терпит его парень.       И он предлагает:       — Тош, расстегни джинсы. Будет легче, — сопутствующее говорит Попов, заводя машину, и выезжая на дорогу к выходу из аэропорта. Слышит, что в машине пикает индикатор ремней безопасности; Антоша был так отвлечен своей проблемой, что даже ремень не застегнул. Уж лучше пусть он описается, чем если, они, не дай Бог, попадут в аварию и он улетит вперед. «Кресло отмыть можно, а жизнь и здоровье не вернешь» — решает он.       — А ремнем безопасности пристегни себя, — добавляет, начиная разгонять машину до пределов разумной скорости. Стараешься избегать слишком часто смотреть в сторону Антона, что бы не смущать его слишком сильно.       Антон кивает и начинает дергать ремень на себя, быстро, с щелчком вставляя его в защелку, и пытаешься теперь так же легко расстегнуть свой ремень. С первых попыток ремень решает не поддаваться, а пальцы не хотят слушаться. После уже, неизвестно какой попытки, у него получаеться, и давление становится меньше. Он выдыхает и чувствует, как внутри него все еще продолжает прибывать жидкость.       А еще он чувствует… возбуждение?.. От того, что ему срочно, слишком срочно нужно отлить? Не возможно! Очевидно, ему это бредиться, и это просто спровоцировано болью и желанием. Но походу собственное тело так не считает. На какое то время боль уходит, а член, и так уже ноющий от неприятных ощущений, наливается кровью, и вытягивается в расстегнутые джинсовые шорты. Тело охватывает легкость, а туман в голове ненадолго рассеивается.       Почему он сам от этого возбуждается? Это не правильно. Так не должно быть. Возбуждаться от своей собственной боли — ненормально. Он ненормальный. Он просто больной. Его не возбуждает его нужда, он просто хочет Арса, даже не смотря на то, что он кое что гораздо больше, он просто хочет своего парня. Никого и ничего другого.       Разве что помочится…       Антон смотрит а лобовое стекло, а каждая минута растягивается медленно, словно специально растягивается, специально для него, что бы парень окончательно опозорился.       В какой то момент, когда он уже не может просто ровно сидеть и изворачивается, как уж на сковородке, начиная непрерывно скулить, Арсений спрашивает:       — Тош, ты как? Какой цвет? — он говорит прямо, не стесняясь, так как стесняется Антон. Мельком поглядывает на того и ждет ответа. Или вообще какой либо реакции.       Такое чувство, что он сейчас просто потеряет сознание: весь такой бледный, трясется, губы в кровь кусает, а взгляд теряется и становиться пустым, как будто желание помочиться забило всю его голову. Скулит от боли, словно раненое животное в клетке.       — Ж…желтый — практически жужжит тот. Шепот переплетается с горем и осознанием своей беспомощности.       Арсений сдерживается от того что бы не надавить по тормозам машины и не схватиться за сердце, что с горечью пропускает удар за ударом из-за Антона. И когда они проезжают по городу, что по пути к дому, совсем рядом с заправкой, он предлагает зайти, и отлить там. Он так надеялся на то, что Тоша согласился, что бы не пришлось терпеть боль. Но парень отказался. Тогда Арсений все же уговорил пойти с ним. Так у старшего на сердце будет легче. Если же его Антон обмочиться в машине, то сам мужчина не будет так корить себя, что они не пошли на заправку, и возможно там его парень смог бы отлить, а не терпеть эту боль.       У того не было особо разнообразного выбора, но и терять возможность не стоит, быть может, у него получиться расслабиться. Шипя, он вылезает из машины, держась за Арса, дабы не дай бог не упасть. Если он упадет, то встать не будет никаких шансов.       Старший открывает перед ним дверь в уборную и они оба заходят в тесную кабинку. Антон — маленькими шажками, Арсений — беспокойно и быстро. Шастун заваливается спиной на грудь стоящего позади, пока тот спиной облокачивается на закрытую дверь кабинки. Стоящий впереди силой пытается расстегнуть ширинку, а когда чувствует чужие пальцы на своих, свободно открывающих собачку, начинает мелко дожать. А ведь он все равно не сможет…       Арс успокаивает того, гладит, говорит, что у него получиться, но почему то слова словно обнадеживают его… Словно он просто сжалился над ним. Тот давит на живот, с каждым разом усиливая напор, и, от такого сильного давления ноги невольно скрещиваются, одна из рук отталкивает Арсений, в то время как вторая зажимает твердый член. Спазм охватывает нижнюю часть живота и начинает подниматься к горлу, словно его сейчас вырвет. Но этого не происходит. Но черт его подери, у Попова глаза такие жалкие, так смотрят на него, словно он сам готов заплакать от безысходности Антона. У него настолько красивые глаза, что младший каждый раз в них тонет, да и сейчас бы затонул. Если бы это не сопровождалось болью.       К разочарованию в самом себе, понимая, что против принципов своего тела Тоша пойти не сможет, он, с отчаянным лицом возвращается в машину. Арс помогает забраться внутрь и мучительная поездка домой возобновляется.       В какой то момент Арсений не слишком плавно останавливается на светофоре и тихо ругается себе под нос. Любой обычный пассажир это бы просто проигнорировал и не заметил, но не Антон. Его тело подается вперед и немного накреняться. Верхняя часть давит на руки, которые уже практически посинели от боли — уж слишком долго он ровным счетом ни на миллиметр не поменял позиции и не убирал руки от паха. Парень сдерживается изо всех сил и жалобно скулит.       В этот обескураживающий момент он чувствует слишком явную влажность под руками. И это не он уже сошел с ума от этих мук, это с него него непрерывным потоком начинает течь. Толстые боксеры парня становятся влажными и теплеют с каждой секундой. Стон, смешанный с криком отчаяния и боли выбивает себе дорогу из груди. Антон сжимается, что было силы, дабы прекратить это убожество. Останавливается, но чувствует, как его ладони все ещё были слишком влажными, для того, что бы можно было начинать бить тревогу. Он, судорожно убирая одну руку видит, что на джинсах расползлось темное пятно.       Если в следующий раз боль будет настолько сильной как сейчас, что он аж не смог сдержать свой позыв, то в следующий раз вместе с потоком мочи, на него нахлынет поток огромного стыда, который ничему хорошему не поспособствует.       Его отекшие мышцы сжимаются, а таз начинает непрерывно покалывать. Но парень понимает, что если и сейчас хоть на долю расслабиться, то он просто не сможет снова остановить себя и весь его труд пойдет коту под хвост. И этот самый кот сейчас начал ещё сильнее царапать живот, вонзая когти внутрь и протыкав насквозь. Да даже если было бы так, и то было бы легче — часть жидкости ушла бы из его мочевого пузыря и терпеть было бы не так адски больно.       — Арс… — уже не сдерживаясь, протягивает Антон, зажмурившись. Делает вдохи и выдохи, пытаясь оттянуть момент неминуемой катастрофы. Каждое произнесенное слово доставляет дискомфорт и отдаться внизу живота болью — Долго ещё?..       Парень молиться, что бы тот не заметил уже прикрытое пятно и то, как все его лицо приобрело пунцовый оттенок. Хотя это вряд ли можно не заметить, когда сидишь в полуметре друг от друга.       Арсений с сочувствием смотрит на парня, и предлагает один из единственных возможных вариантов дальнейших действий. Он понимает, что Тоше сейчас тяжело, так физически, так и морально, но если он будет продолжать терпеть, то, какие-никакие проблемы от этого муторного опыта можно приобрести.       — Тош, — говорит тот, готовясь к отрицанию и ещё большему смущению Шаста. Он силой сжимает руки на руле — Тош, если я дам бутылку, сможешь туда отлить?       Здравый смысл окончательно покидает мучившегося парня, и он агрессивно мотает головой, ещё сильнее впиваясь в кресло позади себя. Он не сможет. «Слишком стыдно-о-о…» Такой позор… Ладно, хорошо, он ещё мог бы с горем пополам помочиться в общественном туалете вместе с Арсением, но в бутылку… Даже дураку понятно, что если Антон не смог в полноценной уборной (!) на заправке отлить, то что уж тогда говорить о куске пластмассы…       Да она не самого большого размера. Можно предположить, что он расслабиться, начнет заполнять бутылку, но что делать, когда места уже не будет? А Антон уверен, что даже заполнив всю бутылку, внутри него останется минимум половина. Остановиться он, как тогда в самолете не сможет, и получиться что он просто продолжит мочиться, но только в машину на пол. А это ещё хуже, чем то, что он просто обмочиться.       Возможно с логический точки зрения это будет очень умно, так как меньше жидкости придется пролить на пол машины. Но парень просто отказывается принимать этот вариант. И если сейчас ему не дозволено выпустить скопившуюся жидкость внизу, то теперь он будет выпускать жидкость ту что выше. И он, уже без какого либо стеснения теперь плачет. Плачет от того, что он находиться в такой зазорной ситуации. Он все ещё сжимает руки внизу, максимально придавливая себя к сидению. Горько всхлипывает и жмурит глаза, как маленький мальчик, играющий в прятки. В него словно иглы втыкают, и к сожалению эти иглы не подлежат выниманию. Как минимум это не будет так легко и просто. И не скоро.       Возможно будет легче, ведь в детстве мама часто говорила, что «поплачешь — писать меньше будешь». Сейчас это наверное было убедительно, ведь на какую то часть поездки стало немого легче… или труднее… Антон уже не различает своих эмоций. Различает лишь нарастающую пульсацию и не отступающее отчаяние. Должно быть, он окончательно сошел с ума от отчаяния, раз уже собственные эмоции и чувства не может отделить друг от друга.       Где то со стороны слышаться голос Арса:       — Тош, ну не плачь. Ну со всеми бывает, это ведь естественная нужда организма — параллельно рука ложиться на колено. Его словно током бьет, а чувствительность в любой части тела повышается. Да, Попов бы с радостью обхватил его всего и сразу, но сейчас он ведет машину и, если отвлечься, то это не приведет ни к чему хорошему.       Антон, словно тряпичная кукла, безжизненно свесил голову с плеч. Стыд побеждает, и с огромным трудом он убирает одну руку от паха и закрывает ей лицо, а теперь она влажная ещё и от слез, которые непрерывно текут, как у тех самых крокодилов, что льют «крокодилье» слезы. Будь что будет. Он уже не сможет дотерпеть до дома, и его рука, которая придерживает его самого же внизу ничем сильно не поможет. Но мужчина об этом не задумывается.       Убирая одну из рук от паха, Шастун чувствует, как резь в животе становиться просто невыносимой. Еще он чувствует тошнотворный металический вкус крови на языке: его зубы, что впивались в кожу рта все это время, словно хищники в добычу, искусали ее до крови. От кровавого вкуса к горлу подступает ком, и глотать становиться больно. И как он раньше этого не заметил?.. В мыслях горько усмехается, что он такой плохой мальчик, раз не смог сдержать себя.       Последняя секунда проходит, перед тем, как тело мякнет и без разрешения хозяина расслабляется. Стремительная струя вырывается из набухшего члена в унисон вместе с жалким стоном из горла. Стон даже не нормальный такой, не такой который возбуждает людей. Не мужской — слишком девичий. Такой, при котором хочется закрыть уши. Антон понимает, что тело больше ему не подвластно, но он со слепой надеждой пытается остановиться — не выходит. Получаеться только чуть замедлить поток, но совсем скоро он набирает былую силу.       Таз невольно подается вперед, а, теперь уже обе руки закрывают лицо, что методично всхлипывает и выдавливает из себя остатки ахов, охов и вздохов. Поток Шаста такой сильный, что даже через двое толстых тканей моча попадает на бардачок машины. По джинсам обширно расползается пятно, которое не хочет останавливаться, а наоборот, становиться более неконтролируемым и диким.       Сердце уходит в пятки, а дыхание идет только через рот — короткие и звонкие вдохи и выдохи. Похожее дыхание бывает у собак, которых только что выгуляли. К слову эту фразу можно использовать сейчас для Антона — он делает тоже что и собаке на выгуле — мочатся. Только сейчас парень мочиться так, как никогда в своей жизни: под себя. Собаки так же мочатся дома, если их во время не вывести на улицу.       Шастун расслабляется и дает организму делать все что он хочет: контроль уже давно потерян, а смысла восстановить его нет. Он представляет, что он сейчас в уборной, перед туалетом, а не в машине идет под себя, так как, если он окунется в реальность, то есть небольшой шанс, что где то на подсознательном уровне он может случайно остановиться. А тогда будет так же как и в самолете — лучше обмочится полностью, но не испытывать адские рези в животе, чем на пол пути остановиться и потом боль будет потихоньку выбивать из него все спокойствие и управление над собственным организмом.       Его моча вытекает, с уже мокрых штанов, и струями сочится по длинным ногам. Влага с раздражающим звуком попадает на резиновый коврик, который так же ничего не впитывал как и сидения машины. Антон сжимает кулаки около лица, пытаясь, не то отвлечься, не то расслабиться. Он все еще чувствует, что напряжен и поэтому, старается ещё сильнее расслабить мышцы. После этого действа поток значительно усиливается. У него внутри скопилось слишком много жидкости, которую сейчас он пытается высвободить, но есть чувство, словно где то внутри него бескрайняя пропасть, из которой так и продолжает литься без конца.       Уже через пару секунд поток становиться немного слабее.       Арсений не смотрит на нервного до предела Антона. Понимает, что взглянет хоть раз в его сторону, все, капут: Тоша будет ещё сильнее стесняться всего, что он сделал, а он парень и так не слишком открытый для таких вещей. Арс его не презирает — слишком глупо презирать человека за его потребности, причем это не что то за гранью фантастики. Это может случится с каждым. Где то в закройках головы он начал осознавать, что все это время ему это нравилось. Нравились все действия Антона, нравилось то как он стонет, так нежно, так, что можно почувствовать каждую его эмоцию, каждый спазм, каждый выдох, его отчаянные слёзы. То, что ему нравилось смотреть как его парень мочиться под себя. То, что все это время у него тоже был стояк, совсем как у его Шаста.       Он продолжает вести машину, немного замедлившись, специально для младшего — что бы ему было чуть легче, и что бы они не на такой большой скорости влетали на неровности на дороге и он переносил бы их легче, не отвлекаясь от процесса, который скорее всего доставлял им обоим немалое удовольствие.       Что бы окончательно выпустить из себя всю жидкость, младший снова напрягает мышцы таза, которые уже и без того очень сильно болят.       Все еще чувствует свою эрекцию, и понимает, что ему хоть и безумно стыдно перед Арсом за испачканное кресло, но он все еще возбужден от своего бывшего желания отлить. Он ненароком поглядывал на Попова, и кажется, тот, понимая всю серьезностью ситуации посмотрел на него только один раз — в самом начале, перед «катастрофой». За это он безгранично благодарен старшему.       Еще он смотрит на пах его парня. Стояк… значит ему понравилось. Значит им обоим понравилось зрелище, в котором Антон был главным исполнителем. Он обязательно должен будет попробовать это сделать снова перед Арсением. Главное не через боль, не через такую.       Сейчас он снова теряет выходящую из него жидкость. Но на этот раз — слёзы. Пару слезинок прокатились по щеками и сухим-кровавым губам, и упали в лужу под его сидением. Та была настолько больших размеров, что было очень трудно представить что её сделал только один человек, да и не маленькая часть осталась на джинсовых штанах. Он расслабленно, но нервно выдохнул. Выдох был похож на очередной всхлип.       — Тош, ты молодец, — поддерживал его Сеня, на долю секунды заглянув ему в глаза, а затем снова повернув голову в сторону лобового стекла. Решил не говорить о том, что ему понравились действия Тоши. Сильная рука сжимала колено младшего.       Антон решает не молчать и все-таки извиниться перед владельцем машины:       — Арс… ну ты, ты прости за кресло… — виновато тупит взгляд младший и смотрит себе на ноги.       Даже умственно отсталому понятно, что Арсений простит Антона. Кресло он легко отмоет, а такой опыт «наблюдателя»… Черт! Это был слишком возбуждающий опыт, такой, при котором держаться практически невозможно. И резко в Арсение пробуждается желание действий. Он решает кое что сделать, что бы подогреть их общее возбуждение. Подъехав к дому, останавливает машину в гараже, отстегивает свой ремень и смотрит на Антона с хищным взглядом, присущ дикому животному.       — Тош, — он облизывает губу и тяжело выдыхает.       Мужчина решает не договаривать, а тянется к губам Антона, целует и чувствует вязкий вкус крови, но продолжает настырно целовать, пока рука тянуться к ремню безопасности и с щелчком отстегивает его. Кусает чужие губы в кровь и так радуется, что слышит возбужденный стон. Руками чувствует мокрые штаны, которые Антон, во время поездки так и не застегнул, боясь касаться себя в том месте. Начинает их спускать, немного давя на то место, за которое пару минут назад держался младший.       Шастун не понимает, что происходит, но охотно отвечает на поцелуй и предательский стонет, когда чужой язык касается кровавых губ. Чувствует, как чужие руки тянуться к его мокрому паху. Парень не хочет что бы его трогали в том месте — ему стыдно, настолько стыдно, что он даже не смог коснуться себя там, так как слишком не хотел еще больше чувствовать мокрую ткань на себе. Он качает головой и старается убрать руки Попова.       Старший чувствует перемену настроения парня и решаться не продолжать игру, вздергивая брови, и отодвигая свое лицо от чужого, спрашивая:       — М? Тош, что то не так? — непонимающий взгляд перед лицом ещё сильнее смущает Антона. Руки замирают над ширинкой.       Младший отводит взгляд от глаз напротив, в которых не успевает потонуть. Антону не нравится, что их обоих возбуждает такие омерзительные действия, но их организмам это слишком пришлось по вкусу, что бы противиться. Это понятно по тому, что сейчас происходит у них в штанах. А происходит возбуждение, слишком явное и сильнодействующее возбуждение, словно сильнодействующий яд, что разъедает твой мозг и твои действия уже не осознаны.       Он не отвечает, и разрешает старшему продолжать, сам не понимая, почему начал прерывать Арсения. Ради него он все же готов потерпеть.       Тот берет контроль на себя, и быстро расстегивает джинсы, чувствуя влажность под собой. Спускает пропитанные влагой боксеры младшего, и не отводя взгляд от Антоновых глаз, берет в рот член, с которого капает жидкость. Сразу же спускается максимально глубоко, к яичкам. Сверху слышит начавшиеся слишком рано глубокие стоны, что мотивируют его действовать быстрее.       Двигает головой вверх и вниз, языком проводит по выступающим, напряженным венкам. Слюна стекает с подбородка а дыхание заканчивается, но мужчина продолжает пытаться дышать, пока другой, не удерживая себя, стонет в руку. Даже так, его можно прекрасно слышать, и эти стоны уже по настоящему приятные, не такие, какие были пару минут назад. Мужские, хриплые, откровенные и сдавленные.       Наверное, это самый мокрый минет в жизни Шастуна и Попова. Стоны становиться все громче, а силы и сдержанность становиться лишь мечтой, которая сейчас нужна обоим. Сил у Антона нет: он уже размяк, после того как обмочился, и сейчас, единственное, что он может делать это слишком эмоционально стонать и тихо шептать одно имя. «Сеня»…       В этот раз младший решает не сдерживаться, и при первом же сигнале о нужном расслаблении — кончает. Тяжело, долго, все ещё продолжая умолять Арсения не останавливаться. Нежно дергает за волосы, чувствует обжигающее дыхание внизу и откидывается назад, так как Арсений решает впустить в ход зубы. Он сам удивился, что его Тоша так быстро выдохся, ведь так обычно не бывает; обычно он терпит до последнего. Видимо сейчас у него уже нет сил, и он уже не может контролировать тело.       Нежно покусывает парня, руками двигая его бедра по направлению к себе, ещё сильнее заглатывая член. Сам тихо постанывает и чувствует притупленную боль в своем паху. К сожалению, сейчас его парень слишком обессилен, дабы выдержать ещё и проникновения. Да и самому Арсению этого сейчас не сильно хочется — он хочет по полной расслабить Тошу, на этот раз уже сам. Он хочет просто не самым невинным способом доставить удовольствие партнеру. Сегодня день Антона. Сегодня день для Антона.       Через пару минут Арсений решает, что младший достаточно натерпелся для одного дня и отстраняется от того, страстно целуя в губы. Оба быстро приводят себя в порядок, и в процессе ещё пару раз успевают поцеловаться. Потом Попов помогает Шастуну подняться на его негнущиеся ноги, взяв его под руку, пока его Антон дрожит как осиновый лист, молясь, что бы его помятый, уставший и мокрый вид не заметил никто из соседей.       Благодаря этому опыту Тоша узнал, что лучше не терпеть до последнего, иначе всю дорогу будешь извиняться за кресло, безостановочно краснеть и все время трогать свой живот и пах, проверяя насколько все высохло пока они ехали.       А Арсений благодаря этому опыту понял, что ему ещё сильнее нравится Антон. А ещё он понял, что теперь у него вместо одного неотложного дела, появилось целых три.