Balensiaga

───── SCHABE ─────

2013 год

В стеклянном адище горюет дьявол. Он признал ошибку: «Я захотел знать всё, захотел слишком бóльшего и поплатился за это. Я закрыл свои ящики и потребовал ключи от Ваших. Эгоист. Не оправдал надежд и потерял Вас». «Жираф в огне» оттолкнул запертую на ящики даму. Она выходит в коридор с лицом триумфатора. Молодая, рыжеволосая, сногсшибательная. Превосходная пара Хозяину. Оливковые слипоны на белой подошве по стеклянной плитке, джинсы скинни сексуализируют стройные ноги, вязаный кардиган до бёдер мягкий — оборотень с клыками. В современном мире библиотекарши помолодели и выкинули винтажные нейлоновые бюстгальтеры на косточках от Эдит. Эва Винтер носит минимайзер — грудь менее выпуклая, естественной формы. Эва Винтер носит в сумочке кросс-боди пачку сигарет, ключи от квартиры и библиотеки, очешник. Эва Винтер читает книги и изучает экспонаты в очках. У Хозяина хватит денег на шоппер от Армани и слитный купальник от Изабель Мора. Почему-то мне хочется, чтобы Артур Роуч был с Эвой Винтер. — Всего доброго, мисс Винтер, — прощаюсь я, касаясь твёрдого козырька фуражки. — Пока, Боб. Дьявол покинул престол в городе Пергаме и обосновался в стеклянном музее «Шабе». Дьявол прячет мощь под тёмно-синим костюмом и чёрной водолазкой, кричащие слёзы и красные белки не скрыть очками от Хьюго Босс. — Закрывай «Шабе» через пятнадцать минут, — Хозяин испаряется из четвёртого зала. Подсветка над «Жирафом в огне» гаснет. В 9:40 я не остаюсь один в музее. Частички Дали по периметру, в соседних залах. Я не люблю живопись, потому что её нельзя потрогать. Мой дар — тактильность, моё оружие — руки. Сюжет на полотне нельзя ощутить, прочувствовать миокардом, прижать к груди и вдохнуть запах денег от мрамора. Мой мрамор дорогой, мои скульптуры эксклюзивны, секс пахнет сероводородом. Не знаю почему, но при создании я добавил ей чувства. Я вырезал голые тела из камня, она кроила, шила и одевала моделей. Творческие люди находят друг друга с полувзгляда. Я выбрал ей серую краску для глаз. Она присаживается ко мне на банкетку и кладёт голову на плечо. Викторианская белая блузка, юбка-карандаш из эко-кожи и чёрные туфли от Джимми Чу — одежду выбирал Хозяин. Сексуальная, глуповатая секретарша сидит за ресепшеном на третьем этаже музея. В швейном ателье она была Миридой из каррарского мрамора. — Красивая выставка, — признаётся Молли. — Он так ждал и так боялся прихода мисс Винтер. Хозяин умеет извиняться. — Хозяин умеет гневаться. От его крика из кабинета до сих пор звенит стекло. Я никогда не кричал на моделей. Бесчувственные, покладистые под стеком, штихелем, скарпелью, под моим телом. Молли проводит кончиком носа по ярёмной вене. Зачем я добавил ей чувства? Зачем разрешил влюбиться в создателя? Мрамор желтеет, человеческая кожа покрывается морщинами и пятнами. Мирида не занималась со мной любовью, Молли сажает меня поперёк банкетки и спускается на пол. Охранник в прошлом скульптор. Микеланджело и Пьета остались в галерее на Десятой авеню. Двадцатичетырёхлетний настоящий Микеланджело даровал Деву Марию человечностью, эмоциями, слезами и подписью. Сейчас на мне слюни и нюдовый оттенок помады, и мне хорошо, сейчас я — «Изогнутая женщина» Генри Мура, а рот Молли — «Разрушение отца» Луиза Буржуа. Нельзя назвать происходящее абстракцией. Я убираю локти из-под спины, ложусь уставшим после рабочего дня, расслабляюсь под Молли и напрягаюсь под взглядами сюрреалистичных созданий на стенах. Я — охранник в музее «Шабе», не скульптор, Молли — секретарша мистера Артура Роуча, не скульптура из каррарского мрамора. Галерея «Баленↄиага» гниёт на Десятой авеню, все модели мертвы.

───── BALENSIAGA ─────

2005 год

В чёрном костюме с подкладкой из купро скульптор с треугольником родинок на левой стороне лица отпирает золотой замок на глухой двери галереи «Баленↄиага». В музее хранятся экспонаты — история, я знакомлю посетителей со своими работами и продаю моделей, в которых больше не нуждаюсь. Завязываю использованный презерватив, разрываю пустую коробку из-под конфет, ломаю тупую иглу в шприце, выливаю протухшую воду в пятидесяти одном сливовом пионе, выкидываю испорченный стек-петлю, крошу слоновую кость, обильно смазанную вазелином. На один раз, на два, на три, после «рождения», после первого показа, перед разлукой, в скульптурном цехе, в ателье, в павильоне «Спорт», в павильоне «Авангард», в павильоне «Эротика Дикого Запада», в моей комнате, в туалете лицом к бочку, в туалете спиной к зеркалу. Скульптуры носят гендерные фигуры и анфасы, лимон и герань Версаче на мужской груди, мадагаскарская ваниль и белый мускус Мансуры в женской промежности. Трахаешь мужчину, пахнущего женщиной, трахаешь женщину, пахнущую мужчиной. — Первый готов, — объявляет Мирида из ателье. Метисов и мулатов я делаю из глины и бронзы, тем самым подчёркивая смешение компонентов на коже. Как и де Катрфаж, я разделил расы на ветви: жёлтый ствол — песок и перлит, белый ствол — мрамор и тесто, негритянский ствол — дерево и дерьмо. Это началось в детстве, в возрасте четырёх лет я слепил из грязи живого человечка. С годами я практиковался на пластилине, человеческих отходах, съедобных продуктах и твёрдых компонентах, раз за разом совершенствуясь. Я могу слепить армию, я могу слепить город, я могу вырезать из многоэтажного дома страну, я могу вырезать из горы людей и открыть планету имени Роберта Брауна. Тридцать пять лет я довольствуюсь галереей «Баленↄиага», в буквальном смысле созданной собственными руками. Название пришло спонтанно, я не соревнуюсь с первоисточником. Двенадцать моделей сегодня представляют коллекцию «Гранж» на гранитных постаментах. Красная помада на мужских губах первого, низкая грудь на женском изваянии пятой, розовая короткая шуба явно сочетается с бородкой и усиками из древесной стружки второго, как и причёска «холодные волны» из угля с красно-бордовым пиджаком десятого, как и вельветовый пиджак с массивными перстнями короткостриженной восьмой из кварцита. Модели молчат, модели лишены органов чувств, под мягким застывшим материалом нет крови, нет каркаса в виде костей, ветер не растреплет причёски, ногти не отрастут. Мои скульптуры не мертвы, они не обладают жизнью — это разные состояния. Таких моделей ни у кого нет. Не хватает двенадцатого, сделанного два дня назад из гранита. Он нервный, неуступчивый, устойчивый к истиранию. Я не добавлял ему органы и чувства, характер вырезает камень. — Стой-стой, — Мирида убирает руки модели от высокого кружевного воротника, — ты сейчас порвёшь. — Успокоился, — я хватаю его за шею аккуратно, стараясь не испортить алую блузку и не надорвать кожу длинными ногтями. — Отдышался, — отталкиваю живую скульптуру от Мириды, осматриваю. В модельном бизнесе нет критериев возраста. Мой гранит старый, но человек молодой, высокий и худощавый, с тонкими чертами лица, с острым кадыком, с голубыми глазами, с полными губами, с тёмными волосами до плеч. У гранита нет запаха. — Испортишь показ, будешь и дальше не слушаться меня и Мириду, получишь молотком по голове. Я продам тебя за дорого и избавлюсь без сожаления. Он надевает два перстня на правую руку и один на левую, из имеющихся на полке парфюмов выбирает Аззаро — ананас, лимон и мох. Мне нравится этот запах, я одобряю. Идеальная скульптура выбивает из пояса брюк женскую блузку, пронзая меня вызывающим взглядом, ждёт либо одобрения, либо наказания. — В павильон, — указываю на проход, — на постамент, и только попробуй пошевелиться. — Мне переодеться? — Мирида закуривает. На ней чёрная жилетка, грудь сорокалетней женщины, белые короткие волосы, тёмные брови и трусики-слипы со средней посадкой. — На тебе достаточно ткани и человечности. На показе она стоит так близко, что можно утверждать о её фетишах на бандаж, анальную пробку со смещённым центром тяжести и лиловым кристаллом, камшоты на лицо. Свои фетиши я перенёс на Мириду с целью быстро найти общий язык, но внезапная влюблённость не позволила обсудить сексуальные практики. Посетители заворожены вторым и десятым нарядами. Прощай розовая шубка, прощай «холодные волны» из угля, прощай красная глина, прощай фибробетон. Купите порошок для цветных вещей и масляные лубриканты. — Раздеть, — велю Мириде, — и отправить обратно на постаменты. — Ты же не пойдёшь сейчас в цех делать новых моделей, — она закуривает, — Роберт? — Этим займусь завтра. — Заходим по одному! — кричит Мирида из ателье, модели сходят с постаментов. — Сами ничего не трогаем! В павильоне «Гранж» на полу валяется алая блузка с кружевным воротником. Я сделал ему узкую талию, оттенил рёбра и грудную клетку, превратил явное недоедание в предполагающую сексапильность. Он ожидает меня у кабинета-комнаты с безмятежностью в стальных глазах и влажными губами. — Я не собираюсь выслушивать твоё недовольство, — кладу на стол банковскую карточку, пополнившуюся миллионом долларов. Цена классической скульптуры — полтора миллиона, за второго и десятого я бы получил больше трёх, если бы они не выглядели, как люди. Стремиться к идеалу или идти по пути великих? Прятать скульптора под манекенщиком. — Бросить блузку из дорогой ткани — некрасивый поступок. Он повёрнут ко мне спиной, выпрямленными руками упирается в стену над головой. Естественности легко добиться и без добавления волос. Под ладонями холодно из-за отсутствия мышц, тканей, сосудов. Я трогаю природный камень, а природа, как мы знаем, дикая птица в ржавой клетке. За два дня он научился имитировать людей, украл у них способность дышать и возбуждать. Ему бы подошли имя Келли и оргазмические конвульсии — я не наименовал его, а удовольствия от меня он не почувствует. Грубо хватаю за шею и поворачиваю лицом. Высокий, сухопарый, уязвимый против крепкого, иступлённого, помешанного. Он имитирует частое дыхание, глядя мне в глаза — подсмотрел у посетителей, онанирующих на него на белом постаменте, подливает в экстаз твёрдую ярость и размешивает-размешивает, сжимая-сдавливая пах. Жало поцелуя приносит боль, сравнимую с уколом витамина В — эти витамины принимают также через рот. Я вырезаю всем скульптурам широкую глотку, не закрываю гениталии и анальные отверстия в личных целях. Если говорить о личной жизни — моей главной любовью всегда будут скульптуры. Я оттягиваю его от поцелуя, чтобы насладиться горящими губами, и запрокидываю ему голову, чтобы убедиться в правильной форме гортани, и расстёгиваю ширинку на брюках, чтобы освободиться от притока распущенности. Он проводит указательным пальцем по левой брови, точно обрисовывая ширину и подъём у конца. Безмолвные часто замещают голос касаниями. Я поддерживаю его в невежестве средним и безымянным, заставляя слёзно мычать, царапая длинными ногтями раздражительный корень языка. Мои пальцы длинные, его глотка глубокая, мой член нетерпеливый, его стоны тихие. — На пол. Отдышавшись, он опускается на колени и без помощи рук заглатывает, упираясь носом в раскрытую ширинку. Я крепко держу его за жирные волосы, не давая прерваться, остановиться, выплюнуть, укусить, оторвать, отказаться от меня. Перезарядка. Я обращаюсь с его анальным отверстием, как с киской, а потом я трахаю его до утра.

───── BALENSIAGA ─────

2008 год

— Роберт! — голос Мириды влетает в скульптурный цех. — Роберт! — Да? — снимаю очки. — В чём дело? — Пришёл посетитель, хочет с тобой поговорить. — Никаких разговоров, никаких посетителей вне выставок. — Роберт, он… — Мирида укалывает палец о булавку на подушечке браслета, — он меня пугает. Вымыв руки от глины и вернув на глаза очки, иду разбираться со страшным посетителем. Им оказывается пожилой мужчина с бородкой и залысиной в чёрном тренче на чёрном костюме, в начищенных до блеска чёрных оксфордах. — С какой целью Вы явились в «Баленↄиагу»? — без приветствия, без чехла из приветливой интонации на связках. — Артур Роуч, — он протягивает правую руку с серебряным кольцом на мизинце. — Роберт Браун? — На стенде написано, кому принадлежит галерея, — не обращаю внимания на жест знакомства. — Как скажете, — он заводит руки за спину, — будем общаться на другом языке. Микеланджело и Пьета, скульптор и его скульптура. Мирида теряет дар речи, вопросительно смотрит на меня в надежде услышать опровержение или объяснение. Никто не знает, кем мы являемся под куполом галереи. — Продолжим общение? — улыбается Роуч, на голубые глаза упали тяжёлые веки. — Кто Вы? — сжимаю большие пальцы в карманах халата. — Гипноз, перемещение, невидимость, чтение мыслей. Это если не вдаваться в подробности, а вдаваться в подробности я не люблю и пресекаю неумелые попытки со стороны. Почему «Баленↄиага»? — Роуч осматривает обнажённых моделей на постаментах. — Кристобаль в курсе коверкания его фамилии? — С какой целью Вы пожаловали? — С целью открыть музей, с целью забрать вас в мой музей. — Благодарим, мы отказываемся. — Но, Роберт… — Мирида предпринимает попытку меня переубедить, но я её затыкаю. — Хозяину не принято отказывать, — Роуч поворачивается к нам лицом. Я бы сделал такого человека из стекла с добавлением голубого минерала и морской соли. — И вы не откажете. — Хозяину? — переспрашивает Мирида. — Главный над такими, как вы, особенный над особенными, дьявол на балу. Ищейка, — Роуч втягивает воздух широкими ноздрями, — искатель, поисковик. Вы не нужны мне на Оазисе, ваше место в музее искусства. — Отказ не принимается? — Мирида перебирает булавки на подушечке. — Нет, — Роуч качает головой. — Чем быстрее вы соберёте вещи, тем быстрее вы начнёте работу на меня, а работать на Хозяина — это почётная миссия. — Почему мы? — до конца сомневаюсь, что через считанные секунды наша жизнь изменится навсегда. — Творческие люди понимают творческих людей. У вас полчаса на сборы, разрушьте галерею, и ты, — Роуч обращается ко мне, — подстриги ногти. Такси я вам вызову. — Больше никаких скульптур? — кидаю ему в спину. — Почему же так категорично? — отбивает он через плечо. — Я не запрещаю тебе забавляться с мужчинами, с женщинами, с мрамором. Захочешь ли ты? После ухода Роуча Мирида в растерянности мечется взглядом на перекрёстке павильонов. Двадцать две модели сходят с постаментов и замирают, срастаясь плечами, боками и руками по двое, по трое. Мирида следует за мной в скульптурный цех. — Роберт? — она жалобно зовёт. — Собирай вещи, — кладу очки на полку, опасаясь сломать их от активных телодвижений, — всё собирай. — А галерея? Ты действительно её разрушишь? — Мирида, ступай, у нас мало времени, — я стою к ней спиной с желанием не наблюдать на лице вопросы без ответов. — Модели… — произносит она так тоскливо, что у меня застывает жидкое сердце. — Моделями, — беру бучарду со стола, — я займусь сам.

───── SCHABE ─────

2008 год

— Какой смысл Вы вкладываете в непонятное название? — вопрос слышит непосредственно стеклянная коробка на Гранд Авеню. Я променял толстый камень на расплавленный и охлаждённый кремнезем. — «Die Schabe» в переводе с немецкого означает «Таракан», — Роуч вешает на стену в шестом зале портрет девочки-инвалида, — а я — немец, я и есть таракан, — он отходит и с расстояния осматривает картину неизвестного автора, склонив голову к плечу. — Это похоже на фотографию, — Мирида трогает полотно, — нет мазков. — Это лучшее творение худшего человека на земле, — Роуч разворачивается из зала и уходит в коридор. — Ваша новая одежда на банкетке, приступаете к обязанностям немедленно. Женская юбка-карандаш, блузка и туфли на каблуке, мужские брюки, классические ботинки, фуражка, сине-лиловая рубашка с коротким рукавом, галстук и дубинка. — «Секретарь Молли», — читает Мирида на бейджике. — «Боб», — читаю я на бейджике. — Мне по душе «Роберт», — вопросительно смотрю на Роуча. — У вас здесь нет душ, мне по душе «Боб» и «Молли», — его не переубедить. — Отдельная благодарность за подстриженные ногти, Боб. Выкиньте из лексикона заумные слова и фразы, они вам больше не понадобятся. В мужском туалете я становлюсь охранником Бобом, в женском туалете Мирида становится секретаршей Молли. Мы встречаемся в шестом зале напротив картины девочки-инвалида. — Ты всегда будешь для меня великим Микеланджело, — Молли берёт меня за руку. — Ты — моё лучшее и вечное творение, — я сжимаю её ладонь.