comprehension

Стучащий по окнам дождь навевает воспоминания. И жаль, что все они — далеко не самые приятные, как казалось бы. Стекающие капли, затянувшие небо серые тучи — все это не меняется с годами и местоположением. Разве что сильнее на душу давит, окатывая раз за разом ее ледяной водой. Дождь везде одинаковый, и даже если для кого-то он не представляет собой ничего, кроме прозрачных капель, Авантюрину все это кажется сгустком воспоминаний. Вязким, темным сгустком. Как запекшаяся кровь или масло, каким смазывают скрипящие кандалы. — Если Вы себя плохо чувствуете, Вам следует уйти к себе. Встретиться мы можем и в другой раз. Доктор Рацио, если честно, обходительностью не отличался никогда. Строгий, прямолинейный, резкий — человек науки, как сказали бы диванные критики. Те, кто даже в стране грез сидит просто так. Авантюрину же все это кажется безвкусицей, а впрочем. . .даже хмурые брови здесь — что-то напускное. Жизнь на игру похожа. Вот только у кого-то на театральную постановку, а у Авантюрина — на покер. Некоторые разыгрывают карты, не глядя, некоторые отчаянно пытаются отыграться, а есть и те, кто медлит, далеко не сразу из карманов доставая верные комбинации. — Что Вы. Все в порядке. Авантюрин улыбается, уголки губ тонкие тянет вверх, голову в бок наклоняя и позволяя самому себе то беззаботное поведение, какое свойственно обычным детям. Ни к чему жаловаться на жизнь, ни к чему эти откровения. Искренность — то, что лишним будет в любой игре, ведь даже на сцене настоящие бриллианты никогда не будут сиять также хорошо, как искусственные. А впрочем, затмевает их всяко вода. Она идеально отражает свет, саму суть, стекая по окнам и шумом своим пробуждая то, что метром, гниющим грузом лежит в темных уголках разума. Авантюрин глядит на капли вновь, на мгновение теряя самообладание. В последние дни здесь все не ладно, и даже если на протяжении всей жизни ему несказанно везет — хотя везением это назвать крайне сложно — этот день определенно не сулит ничего хорошего. Названный напарник, какая-то тактика и, наконец, полнейший абсурд для человека обычного, того, кто не умеет мыслить наперед и не идет в ва-банк при фактически любой возможности. Истинный азарт — не пачка купюр или несколько сотен фишек ценностью каждая в пятьсот тысяч бумажек с номером и чьим-то портретом, а собственная жизнь. То мнимое, что так высоко ценят люди. Собственная свобода, умение дышать и, наконец, отсутствие железного ошейника, сдавливающего горло. Авантюрин касается пальцами шеи. Как будто убедиться пытается, что всего этого теперь нет. — Доктор, Вы как-то упоминали, что я похож на павлина. Сравнений получше не найдется? — Глупость — всемирно известное оружие, коим пользуется каждый третий. И если больше нечего сказать, но всего-то надо потянуть время и втереться в доверие, она приходится как нельзя кстати. — Только не говорите, что Вас это задело. А впрочем, несмотря на нынешнее “Авантюрин”, я бы назвал Вас по-другому, — Рацио и бровью не ведет на очередной вопрос. Кажется, привык уже за такое недолгое время общения. Плечами не жмет, не улыбается, лишь прижимая палец к губам. — Например? — Любопытство в жилах бурлит. То ли ядом от возможности услышать что-то похуже крикливого павлина, то ли медом при мысли, что даже такой черствый человек способен на комплименты. — Флюоритом.

***

Одиночество давит сильнее, чем даже самая плохая компания. “Услада” более не приносит радости, а в отеле слишком тихо для того, чтобы выходить за пределы номера и искать счастья в холле. Щелчок: первый, второй, третий. Попытка вспомнить какой-то старый, давно-давно забытый напев, и ломанный, возможно, от все той же “Услады” голос, потому что здесь, наедине с собой, не работает глупость, потому что в номере слишком душно и плохо. ᅠᅠ“Какавача” Это имя застревает в горле. Песком засыпает голосовые связки и вязнет мокротой в легких. Содрать бы вместе с органами, расцарапать грудную клетку в надежде достать все это и раз и навсегда смыть в душевую или раковину. Дышать тяжело. Собственный вздох в голове звучит эхом, о стенки черепной коробки бьется. ᅠᅠᅠᅠНевыносимо. Невыносимо. ᅠᅠᅠᅠᅠᅠНевыносимо. Авантюрину бы отвлечься, забыть о чертовом имени, которое и без того было стерто с лица всей галактики давно-давно, но перед глазами собственные пальцы плыть начинают, а дождь, стучащий по окнам, теперь, кажется, звучит только громче. Игры с эмоциями хороши, если происходят с другими людьми в виде соревнований, но истязать гневом, сожалениями и грустью самого себя — все равно что лезть в петлю. ᅠᅠ“Какавача” Стынет в венах, ядом медленно-медленно течет к самому сердцу и отдается звоном металла. Авантюрин хватается за шею. Царапает, почти скулит, понимая, что кандалов, выкованных себе от себя же, не снять. И бьется. Как птица в старой, заржавевшей клетке. Как создание, сломавшее себе крылья, ведь даже если открыть ее и дать ему шанс, единственное, что оно сделает: разобьется о землю. Вздох столь нервный и рваный, столь резкий, что Авантюрин давится воздухом. Перед глазами — пелена и попытка встать не приводит ни к чему, кроме звона упавших бутылок. Он оборачивается на них. Не сразу, нет-нет, и не замечает вовсе, как разливаются последние капли на чистом ковре. Взгляд падает на заметку, написанную собственной рукой около пары часов назад. ᅠᅠ“Флюорит”

***

Доктор Рацио — вообще-то до невыносимого напыщенный ублюдок. Грубый, отвратительно прямолинейный и, наконец, ужасно честный. Иногда. “Услада”, кажется, добавляет лишь масла в этот костер с игрищами. Может, потому дверь открывается с пинка. — Ты. Да пошел ты нахрен со своими загадками! Запинается. Теряется. Тянет улыбку. Вырвавшиеся слова не заберешь назад, а удивление в виде изогнутой брови — пожалуй, одно из самых пугающих явлений, которое доводилось видеть в жизни. — Знай свое место, картежник. Рацио произносит все спокойно, выверенной и обожженной сталью в голосе. Подходит также медленно, словно стараясь продлить тот момент, когда уверенность и злость в ярких глазах сменяется страхом. И Авантюрин, если честно, понятия не имеет, что делать, потому что косить под дурака уже не получится. — Не думал, что у Вас хватит наглости так обращаться со своим напарником. Пророненное “Вы” в попытке задобрить, все та же чертова пелена и, наконец, излишне крепкая хватка на подбородке. — Думаешь, можешь надраться как свинья и заявляться сюда? Не ты ли вечером говорил, что жители грез — пьянчуги? Так чем же ты лучше, Авантюрин? Рацио — пороховая бочка. Единственная пуля в револьвере, которая после прокрутки барабана непременно попадает в висок. Авантюрин шипит, когда за подбородок дергают слишком резко, упирается, не желая смотреть в глаза и показывать все то отчаяние, какое накопилось в них за несколько часов. Уцепиться бы пальцами за угол стены и улизнуть из этого номера, сбежать, как всегда оставшись с козырями, вот только удача, и без того донельзя капризная, решает отвернуться в самый нужный момент. — Я-а пошутил. — Да что ты? Кажется, еще чуть-чуть и все собьется как карточный домик. Упадет на стол, превращая абсолютно все усилия в прах. Попытки “сдружиться”, выведать хоть что-то, желание остаться в выигрыше — это подкосится по совершенно глупой причине, треснув как старое зеркало, в которое Авантюрин, если честно, никогда не любил смотреть. Зажмуриться бы как ребенок, увидевший кошмар, и открыть глаза там, далеко-далеко, где нет ни обязанностей, ни оков прошлого. Вот только за пеленой этой — строгий взгляд ученого, кажется, смотрящего в саму суть, а дальше — эмоции, волна, нет, цунами, сбивающее с ног. Авантюрин губы размыкает в попытке выдать хоть что-то, но язык почему-то отказывается вязать слова, утонув в приторно сладком вкусе “Услады”. Пальцы, впивающиеся в синюю стену, невыносимо дрожат, а в голове два сбитых, склеенных по буквам слова: ᅠᅠ“Какавача” ᅠᅠ“Флюорит” Всхлип получается излишне громким. Таким, что даже Рацио вскидывает брови и ослабляет хватку. В миг все вокруг трескается: комната с огромной кроватью, наполненной водой, чужое лицо и, наконец, собственные силы. С грохотом и звоном фишек в кармане Авантюрин валится на пол. Забыть бы все это по-детски, как страшный сон. Послушать сказку на ночь и проснуться в теплой, уютной постели, но щеки влажные от слез и красные от того, что вытереть он пытается все перчатками излишне грубо. — Не трогай, только хуже сделаешь. Рацио вздыхает почти разочарованно, уходит куда-то, размываясь одним сине-белым пятном, а после возвращается с белым платком. — Аккуратно надо, а не резко. На этот раз подушечки сухих от мела пальцев касаются подбородка мягко. Гладят легко, словно Авантюрин — уличный кот, которому донельзя не хватает внимания, и ткань бережно касается щек, темнея от соленой воды. Рацио — это кто-то, о ком нельзя сказать однозначно “плохой” или “хороший” для нынешней игры. Авантюрин, если честно, уже вовсе не понимает, что со всем этим будет делать. А впрочем, мозг все равно едва-едва рисует картинки между всхлипами и шмыганьями. Просто потому что эмоций слишком много. Просто потому что, как бы он ни пытался слепить себе новую личность, он все еще остается человеком, способным на самые разные чувства. — Рацио. . . — выходит ужасно хрипло и рвано, но все с той же улыбкой на губах. И не особо важно, что даже они дрожат. — Рацио, — Авантюрин шепчет то ли почти со смехом, то ли с новым срывом, а после жмурится крепко-крепко, как ребенок, надеясь, что утешат. Что хоть кто-то поймет без лишних слов.