Шрамы

      Совмещать должности капитана и корабельного доктора совсем не просто — всë равно что вместо выбора курса сидеть на вëслах. При этом иметь в подчинении излишне беспокойную команду, которая хоть и преданно верит, но переживает за каждый вдох капитана, — та ещё морока. Ло никогда бы не оставил команду без присмотра, если бы так же отчаянно не верил в их силы.       В целом, он набрал себе вполне сносных ассистентов для операций. Вот только в нужный момент ни одного не оказалось поблизости, хотя бы на том же острове; и пришлось обходиться подручными средствами. Буквально.       Два выстрела в грудь и три в спину. Наспех пришитая обратно рука. На нëм всë заживает как на собаке. Только… команде этого не объяснить.       Ночи на Дзо очень холодные.       — Позволь осмотреть твои раны.       Но Ло лишь недовольно ворчит в ответ:       — Ты не врач.       — Тогда я приведу малыша Чоппера.       — Со мной всë в порядке, не стоит.       — Прошлой ночью ты совсем не спал.       — И ты ровным счëтом никак не сможешь это исправить.       Дыхание Ло становится прерывистым. Спорить — всë ещё слишком тяжело. Доказать, что ему ничего не нужно — невозможно. Янтарные глаза смотрят в самую душу, но Ло научился не отводить взгляд. Он шумно вздыхает и произносит:       — Росинант. Послушай. Я знаю, что происходит, поэтому… Прекрати. Не вини себя.       На мгновение Росинант вздрагивает, но быстро берëт себя в руки. В крошечной хижине на острове минков они совсем одни. И если бы Ло мог, то сейчас предпочëл бы остаться наедине с самим собой, потому что не знает, как должен объяснить Росинанту, почему Дофламинго едва его не убил.       Ведь он обещал, что с ним всë будет в порядке.       А Росинант сделал вид, что поверил в это.       Но Ло вернулся живым, так что это, должно быть, самое главное?       Раны затягиваются быстрее, если из-за них не гложет совесть. Ло жалеет лишь о том, что не убил его — вдруг этот урод умудрится сбежать, знали и о таких случаях — но Росинант смог убедить Ло, что он не убийца. О Верго всë же рассказывать не стоит.       Коснуться себя Ло впервые позволяет Росинанту лишь в Вано. Кажется, на этой забытой богами земле никого не волнует, почему из-под небрежно распахнутого кимоно поверх татуировок на прохожих глядят следы от пуль.       Тем более, их с Росинантом таких двое.       Получив от Нико Робин слегка удивлëнный взгляд, Ло слышит:       — Мне казалось, тебе под силу не оставить шрамы хотя бы на самом себе.       Он лишь спокойно кивает в ответ:       — Ты права.       — Я бы дважды подумал перед тем, как связываться с парнем с такими шрамами, — ухмыляется Ророноа. — Если он выжил, то или дьявольски везуч, или чертовски силëн.       Кто, как ни Ророноа, его понимает? На нëм и самом нет живого места, но их причины не только и не столько в устрашении врагов.       Он жив. И пусть память об этом дне, что мог стать последним — и не стал, — навсегда останется на его теле. Пусть шов второпях пришитой руки разрезает его плечо до тех пор, пока бренное тело не истлеет прахом. Пусть каждое прикосновение Росинанта к едва зажившей груди напоминает о том, что теперь они свободны.       Некоторые шрамы хочется оставить себе.