Естество

Николь осмелела. Это было сложно не заметить—есть всё же разница между днями, когда она даже за руку его не брала, хотя еле шла из-за растянутой ноги, и сегодняшним вечером, когда она абсолютно бессовестно курит в окно офиса в одних спортивных лифчике и леггинсах выше колена, не задумываясь о чужом присутствии. Мартовский вечер ласкает короткие волосы ветром и им же гонит дым в небольшой кабинет. Хоть картину пиши. А Куромаку привык. Он вообще ко всему привыкает. Они после тренировки в зале, где оба последние пол-дня приводили себя в порядок, вымотанные-измученные, тело ноет как не в себя, себя же можно как тряпку выжать от пота-слёз-крови. Хуже только риск опять слечь с бронхитом, и потому Куромаку в наспех застегнутой рубашке забирает с крючка пиджак и кладет на покатые никины плечи. —Простудишься. —Тебе же меня лечить. —Поэтому давай мой отпуск оставим на то, что бы отоспаться без таблеток по расписанию. Я могу дать тебе футболку, если в свитере так жарко. Никины почти-пустые глаза проблескивают синхронно с кивком головой. А пока по шкафу ведутся поиски несчастной рабочей футболки для коллективной уборки в отделении, Куромаку замечает—такая Ника ему чертовски, чертовски нравится. Именно с пиджаком на плечах. Именно в черном-почти-нижнем белье и с сигаретой в руках, откинутой словно в нуарнвх фильмах. Именно со складками на животе, бесчисленным множеством волн-растяжек, не видных примерно никогда кроме таких вечеров, с изгибами тела незаметно-округлыми она поражала своей неидеальностью, реальностью, чем-то таким настоящим и приземлённым... И Куромаку снова для себя повторяет: хотят лишь предмет. Человека хотеть невозможно, разве что можно хотеть любить до безумия сводящего разум, но он и так уже где-то спустя год с их знакомтва. Куро не раз пытался подобрать такой же емко-краткий синоним к вульгарному "хотеть" но никак не получалось. А Ника не вещь, Ника—искусство в его глазах. Всё пройдёт к утру. Всегда проходило, просто накапливалось за пару месяцев, да и весна на дворе... Ника словно читает мысли. —Давай домой. Уговаривать не приходится. И они, два дурака, идут в почти четыре утра через полгорода с сухариками из круглосуточного магазина. Хорошо безумно. А потом хуже—потому что всё нарочно медленно, Ника слишком хорошо его знает, знает, что не сдвинется с места пока она сама не разрешит, как бы близко друг-к-другу они были. Ей определённо нравилось проверять терпение методом эксперимента и изводить из себя поцелуями до безумия долгими, прикосновениями горячих пальцев даже больными, давящими до скрежета зубов. Нику прорывает, и от этого чуда не скрыться. Из шкафа на завтра точно нужно достать свитер. —Я могу? —Конечно. Николь затыкает его поцелуем, а там—на грани сна и безумия.

***

Николь осмелела. Потому что сложно не осмелеть зная, что тебя любят любой. Она помнит—валялась на куромакиных коленях после секса, такая дурацкая с запутанными волосами, больше похожими на мочалку, рассказывала баянистые анекдоты, смотря прямо в глубоко-серые глаза и тогда впервые поняла: любовь—это про уязвимость. Потому что раньше одна мысль о таком беззаботном вечере вызывала страх-разачарование: было чувство что ей воспользуются, не дадут отдохнуть, а потом будут сотни раз извинятся и предлагать все построить заново. По-другому быть любимой она не надеялась. А потом новый отдел, одинокий комиссар-ровесник с ней в одном кабинете, который тоже совсем не надеется, параллельно—сложное расставание со сжиганием мостов (и заодно собственного сердца), и любой другой полезет спасать утопающую, что бы до конца напоминать в каком она долгу—так думалось. А оказалось совсем по-другому. Ника влюбилась с опаской, недоверием, стараясь считать все до единого секреты, свести к нулю риски. А секретов будто-бы небыло. Ладно, встречался с парнем—правда в академии ещё, ухлестывал за безработным поэтом-музыкантом, зато понимает никину мелочь в карманах как раз для подобных людей. Ладно, девушки не было—да и ему и не нужно было (по словам). Взвесив все за и против, а возможно даже этого не успев, она провалилась-таки в эту пропасть... И оказалась сразу же подхвачена. А потом всё сложно. Сложно, потому что в её глазах принесённый кофе это не комплимент, а противный намек, ведь так всегда было, а у Куромаку по-другому: это не больше заботы. "Я люблю, когда ты смеёшься"—это не приказ смеяться с дурацких шуток, это ещё одна подсвеченная деталь, слова, которые на самом деле просто "я люблю тебя". Ника вздрагивает от поцелуев, зато в объятиях расплывается, потому что "я не хочу обниматься" годами было выжжено в голове и вспоминалось в каждый редкий момент неимоверного счастья, а сейчас этого нет, сейчас каждое утро это возможность напрыгнуть на сонного Маку со спины, сжать крепко-крепко, и он только пожелает доброго утра, терпеливо допивая кофе. Он и сам, правда, не обожает тактильность, но Николь это важно—а ему важно её счастье. —Ты меня любишь? Вопрос вошёл в привычку. —Конечно я тебя люблю, Ник. У Ники каждый раз слезы на глазах от его ответа: умеют же люди любить, а не отговариваться грубоватым "что тебе нужно?", умеют же люди любить, не напоминая каждый раз, что "скинешь кг 10, вообще идеальна будешь". И Куро знает, прекрасно-прекрасно знает обо всём. И не поэтому-ли каждый раз шепчет "ты чудо", расцеловывая ниже шеи?