The Serenity of Home

я всегда буду там, где ты сможешь меня найти,

даже если тебе так не кажется,

я всегда буду здесь.

__________________________________________________

Сынмин привык к этому. Привыкший к тому, что Чонин не так легко принимает привязанность, что требуется несколько попыток и, возможно, ещё несколько настойчивых рывков, прежде чем он неохотно примет любой клочок привязанности, которую один из его хёнов захочет ему подарить, Сынмин не исключение. Он известен тем, что любит подразнить младшего, играет с ним в драки, когда Сынмин пытается обнять Чонина, но тот всегда даёт достойный отпор, и в конце концов Сынмин сдаётся и с надутым лицом уходит искать кого-нибудь менее стойкого, чтобы обнять. И Сынмину теперь легче сдаваться, учитывая, что их предстоящий камбэк высасывает из него большую часть энергии. Он, конечно, в восторге от их возвращения, его переполняет адреналин, когда они записывают песни снова и снова, пока они не станут идеальными, плавно повторяя каждое острое, как нож, движение, пока не затуманится зеркало, преодолевая усталость, чтобы снять музыкальное видео и выложиться на полную катушку. Так что в свободное от работы время, вполне естественно, что он становится более усталым, более вялым, более склонным к тому, чтобы уйти и найти кого-то другого, кто обнимет его без особого сопротивления. Сынмин не придал этому особого значения, он просто жил своей жизнью, настолько поглощенный возвращением, что не услышал, как Чонин спрашивает Чана, всё ли с ним в порядке, не слишком ли он напряжён, не слишком ли устал. Не слышит того невысказанного, я волнуюсь, хён, что слышит Чан. — Я думаю, Чонин скучает по тебе, — говорит ему Чан, когда Сынмин выходит из студии звукозаписи два дня спустя, довольный тем, чего он достиг. — О, — вздыхает Сынмин, потому что он устал и не может нормально мыслить. — Пойди побеспокой его немного, он волнуется. Итак, с прямого разрешения Чана Сынмин врывается в комнату для танцевальных тренировок, чувствуя как прилив энергии, словно плитка шоколада, которую Минхо тайком принес ему, проносится сквозь него, и опытным взглядом ищет Чонина. Чонин, благодаря своему безупречному расчёту времени, некоторое время отдыхает, развалившись на полу и выглядя слишком ленивым, чтобы куда-то двигаться, и Сынмин использует свой шанс. — Чонин! — Громко и радостно восклицает Сынмин, а затем бросается – бросается – на Чонина, бросается с безрассудной самозабвенностью. — Что.. хён.. но! — Чонин вскрикивает, его сердцебиение ускоряется до нескольких сотен ударов в минуту, он выставляет руки, чтобы помешать Сынмину врезаться в него, затем всё, что он видит, – это Сынмин, потный и усталый, но у него еще хватает сил, чтобы смотреть на него, затем они катаются по полу, пока Сынмин пытается встать. Лучше всего подойти поближе, обнять его – или что-нибудь ещё, на самом деле. Сынмин не привередлив, но Чонин, как обычно, сопротивляется, и почему у Чонина столько энергии для того, кто ходит на танцы с семи утра? Это занимает несколько минут, затем Сынмин прислоняется к стене, вжимаясь спиной в холод и почти задыхаясь. — Тебе не нравится хён? — Спрашивает Сынмин, скуля, пиная бедро Чонина. — Почему ты не хочешь принять мою привязанность, Йенни? — Ты должен его задушить, — советует Феликс, проходя мимо, а затем обнимает Чонина в ответ, сжимая его руки в своих. Сынмин громко смеётся, когда Чонин извивается в объятиях Феликса, а старший воркует ему в волосы. — Может быть, я попробую это в следующий раз, — глубокомысленно говорит Сынмин. — Ты не знаешь, кто-нибудь готов к объятиям? Чонин не хочет… Или, может быть, я немного побуду один, — говорит он, наблюдая за Чонином краем глаза. — Тебе не идет хандра, — ворчит Чонин. — Джисон свободен, — в то же время говорит Феликс. Сынмин игриво морщит нос, но он согласится, если это лучшее, что он может предложить на данный момент. Он собирается встать, чтобы догнать Феликса, который уже уходит, но затем тонкие пальцы обхватывают его запястье так нежно, легко касаясь, и Сынмин почти думает, что ему это кажется. Прикосновение такое лёгкое, как будто неуверенное, и Сынмин отшатывается, слова вертятся у него на языке, но потом он видит, что Чонин смотрит на него, и... и он вообще ничего не может вспомнить. Пауза. Затем: — Пойдем в кино сегодня вечером, хён? — Тихо спрашивает Чонин, слегка сжимая руку Сынмина. — О, — снова произносит Сынмин, чувствуя, что у него перехватило дыхание, — О. Что... Мы должны записать сегодня вечером песню, разве нет? — Он говорит автоматически, всегда думая о расписании, но его рот не работает должным образом, и он не совсем уверен, почему. Взгляд Чонина, кажется, смягчается, и он вкладывает свои пальцы в руку Сынмина, произнося такие же мягкие слова: — Я попросил Чан-хёна дать тебе немного отдохнуть, потому что ты выглядел таким напряженным. И он дал мне отгул, так что я подумал, может, ты захочешь посмотреть фильм или что-нибудь в этом роде, и мы могли бы заказать еду на вынос… Секрет от менеджеров-хёнов, — добавляет он в конце в ответ на недоверчивый взгляд Сынмина. — Ты... Ты сделал это ради меня? — выпаливает Сынмин, и он действительно совсем не контролирует свою речь. Чонин потирает костяшки пальцев, и он не может не сосредоточиться на них, на том, какие они красивые и худые, как и на том, что он находит всего Чонина таким красивым. — Да, — просто говорит Чонин, и его рука в руке Сынмина такая тёплая, и, о боже, что с Сынмином происходит? Позже, в середине занятий по хореографии, Сынмин понимает, в чём отличие. Это первый раз, когда Чонин предложил сходить вместе в кино, это первый раз, когда Чонин проявил к нему что-то, отдалённо похожее на привязанность, это первый раз, когда Чонин посмотрел на него с чем-то большим, чем беспокойство, чем-то, что больше похоже на любовь. Ты слишком много думаешь, упрекает себя Сынмин, опускаясь на диван в их гостиной тем вечером, ты придаешь этому слишком большое значение, Чонин просто хороший человек. Становится сложнее думать так, когда возвращается Чонин, в руках у него пластиковые пакеты с едой на вынос, и он улыбается, вокруг его глаз появились морщинки, а щеки припухли. Сложнее думать об этом, когда Чонин включает свой любимый фильм и крадёт из спален побольше одеял и подушек, чтобы Сынмину было комфортно. Сложнее думать об этом, когда Чонин находится ближе, чем он обычно позволяет другим, их плечи соприкасаются, и если бы Сынмин захотел, он мог бы опереться на плечо Чонина. Конечно, если бы он захотел. Вокруг них так тихо, спокойно, никого нет рядом. Единственные звуки – это реплики из фильма и случайный шорох, когда они двигаются, и это так, так безмятежно. Это даёт Сынмину покой, о котором он не думал, как о чём-то, что ему нужно в суматохе подготовки, позволяет ему хоть раз расслабиться, вжимаясь в диван, зная, что ему не нужно вставать в ближайшее время, все обязанности будут завтра, а он живёт настоящим. Вскоре он уже смотрит на профиль Чонина сбоку, очарованный тем, как свет от экрана играет на его чертах, чередуя мягкость и резкость, а затем он вообще перестает смотреть фильм, наблюдая, как выражение лица Чонина слегка меняется вместе с фильмом. Может быть, именно в этот момент Сынмин понимает, что нет смысла продолжать в том же духе, что он должен просто отпустить ситуацию и посмотреть, к чему это приведёт. Может быть, именно в этот момент Сынмин сдается и позволяет себе думать, что Чонин сделал это ради меня. Может быть, потому, что Чонин даёт ему частичку покоя, в котором он и не подозревал, что нуждается. — Ты пялишься, — говорит Чонин, не отрывая взгляда от экрана. Обычно это было бы жалобой, и Сынмина дразнили бы и в шутку отталкивали; на этот раз это просто наблюдение, как будто Чонин на самом деле не возражает. — Извини, — бормочет Сынмин, поворачивая голову, чтобы посмотреть на экран, но одна сторона его лица начинает гореть, как будто это Чонин сейчас смотрит на него. — Тебе не нужно извиняться, в этом нет ничего такого, — в конце концов говорит Чонин, когда тишина наполняется звуками фильма. Сынмин только пожимает плечами, во рту у него пересыхает от слов, которые он не может произнести должным образом. Цвета фильма вспыхивают, освещая их закутанные в одеяла фигуры, тихий шум эхом разносится по тишине комнаты, и это создает безмятежность иного рода, о которой Сынмин забыл. Это та безмятежность, которую можно обрести, когда комфортно молчать вдвоём; та безмятежность, которая обволакивает, а не душит; та безмятежность, которая заключается в пустых коробках из-под еды, беспорядочно разбросанных на столе, подушках, беспорядочно сложенных рядом, и руках, которые находятся всего в дюйме от соприкосновения. Это домашняя безмятежность. Медленно, почти нерешительно, Сынмин поворачивается, кладёт голову на плечо Чонина, наблюдая за ним, ожидая, что его оттолкнут или, по крайней мере, громко пожалуются. Этого так и не происходит. Вместо этого Чонин тоже подвинулся, опуская плечо, чтобы голова Сынмина удобнее устроилась в изгибе его шеи, а его рука обхватила Сынмина за талию, притягивая их ближе друг к другу. — Чонин? — Зовёт Сынмин, шепот застревает у него в горле. Чонин снова смотрит на него так, словно никогда не устанет делать это из раза в раз: — Ты хотел кого-нибудь обнять, не так ли, хён? Время как будто замедляется, краски расплываются в глазах Сынмина, а гул в ушах становится громче. Это мелочь, насколько Чонин запомнил его бесцеремонные замечания ранее днём, но именно Чонин, который нелегко принимает привязанность, который не инициирует никаких прикосновений, обычно отталкивает Сынмина под предлогом того, что он раздражён. Но теперь Чонин притягивает его к себе, рядом с ним тепло и надежно, а Сынмин – оппортунист. — Да, — говорит Сынмин, затем обнимает Чонина за талию, утыкаясь носом в шею, — Теперь ты будешь страдать, Йенни. — Как и ожидалось, Чонин стонет, но на самом деле не скулит и не вырывается из его объятий, просто остается там и позволяет Сынмину держаться за него. — Ты обнимал Джисон-хёна, почему ты должен обнимать и меня тоже? — Эй, это мои с трудом заработанные объятия, — сонно возражает Сынмин, нежно перебирая волосы Чонина, — Ты никогда не позволял мне обнять тебя как следует, позволь мне это, пока ты добренький. Наступает небольшая пауза, которую не может заглушить фильм, затем Чонин, очень медленно, обнимает его в ответ, прижимая их друг к другу всё теснее и теснее, пока их тела не сливаются воедино, и всё, что Сынмин когда-либо знал, – это Чонин, Чонин и ещё раз Чонин. Вот так, с мягкими одеялами, мягким светом и нежными прикосновениями к его талии, Сынмин мог бы легко заснуть, но он не хочет этого. Он хочет запомнить это, хочет дорожить этим и убедиться, что ему это не снится, что Чонин делает всё это для него, что он в его объятиях. — Спи, хён, — шепчет Чонин, его дыхание обдувает волосы Сынмина, и сердце Сынмина подпрыгивает к горлу. — Ты устал, давай поспим, ладно? — Нет, — говорит Сынмин, усталость делает его необычайно уязвимым и открытым, и только под тихие финальные титры, освещающие его лицо монохромным светом, он признается: — Я не хочу забывать об этом, Чонин-а. Я... я боюсь, что это сон, и я забуду. Я хочу помнить. Я счастлив. — Его голос дрожит на последних нескольких слогах, как это бывает, когда он собирается заснуть, и он засыпает, закрывая глаза и крепче укладывая голову на плечо Чонина, погружаясь в свой собственный мир. Сынмин вспомнит об этом утром, когда обнаружит, что Чонин всё ещё обнимает его, неловко вытянув шею. Будет помнить прошлую ночь, что было спокойно посреди бури, и что Чонин заботится о нём по-другому, что он не всегда отталкивает его. Он просто не вспомнит мимолетный легкий поцелуй, который Чонин оставляет на его волосах, или тихий шепот Я люблю тебя, хён, или то, как Чонин плотнее заворачивается в одеяло. Он ничего этого не знает, но он знает, что нашёл дом в своей семье, знает, что обрёл спокойствие на своём бесконечном пути. Он обрёл свой покой.