Сказка на ночь

      Сильвии было восемь, когда мама рассказала свою последнюю сказку. Нет, с ней все в порядке и по сей день, и прекрасные серо-голубые материнские глаза ласково смотрят на дочь и любимого мужа. Просто настало время сказки, последней из череды сказок, слагаемых мамой перед сном. В тот декабрьский вечер, когда над Винтерфеллом собиралась самая долгая ночь в году, Сильвия возилась с малышом Бруно — тому был всего год от роду, и он учился ходить, попутно раня колени и ломая древнее убранство главного зала. Сильвия вытирала своим носовым платком его заплаканные красные щечки, целовала в лоб, периодически добавляла мазь на сбитую кожу. Вскоре Бруно перестал плакать и попросился на руки. Сестра не возражала, пусть она не любила носить его, но делала это, делала исправно, ведь, в конце концов, Бруно — её брат, и сестринский долг велит помогать ему. А потом, как он устал, и удалось его спустить и уложить в кроватку, Сильвия подслушала разговор родителей.       — Так они в пути? — голос матери.       — Да, — отец.       — Надо все подготовить…       — Зачем? Это не твои вассалы и гости с Юга. Тем более не Грейджои, дай бог здоровья вынести их следующий визит…       Мама рассмеялась. В обломках света виднелись её рыжие, как драконье пламя, волосы, и круглый, пока не совсем большой живот. Она предпочитала носить черную одежду, даже руки прикрывала кожаными перчатками цвета обсидиана. А сейчас стояла в белой ночной рубашке, которая едва закрывала тело, с голыми белыми руками и распущенным хвостом рыжей гривы. Её глаза блестели, когда она смотрела на папу — высокого, сложенного мужчину с чуть смуглой кожей, кучерявыми смолистыми волосами и странными золотыми татуировками по всей коже. Об их значении Сильвия спрашивала с раннего детства и прекратила только полгода назад, когда поняла — он никогда не расскажет.       — Просто друзья, Санса, — повторил отец.       — Просто друзья… как приятно звучит это слово, «друзья»…       Санса прижалась к мужу, и тот обнял её так бережно, словно обнимал статую из хрупкого стекла. В груди, точно там свернулся котенок, стало тепло и уютно, и Сильвия поспешила убраться. Когда она легла в кровать, в которой раньше спал её дядя, она подумала: «Если гости придут с детьми, я обязательно с ними познакомлюсь».       Она представила, что среди них будет симпатичный юноша лет четырнадцати, вежливый и учтивый, но в душе такой же озорник, как она сама. Они разграбят кухню, постреляют из луков, соревнуясь в меткости, а потом она позволит ему поцеловать себя. Просто поцеловать. Потому что еще ни он, ни она не готовы к большему.       Стук в дверь оповестил о том, что мама желает рассказать дочери сказку.       — Войди.       Санса вышла из тени в островок света. Её прекрасные глаза, на пару оттенков темнее чем у Сильвии, остановились на охваченном серебристым огнем окне. Оттуда, как глаз некого наблюдателя, смотрела залитая молоком луна.       — Хочешь сказку? — как обычно спросила мама, а дочь ответила:       — Хочу! Хочу!       — Хорошо, — леди Старк села на краешке кровати, инстинктивно поглаживая живот. Что-то в ней было необычное. Лицо расслаблено, движения ленивы, но нечто в этом было темное, как неясное, смутное отражение в разбитом зеркале. Тревога вдруг вселилась в сердце Сильвии. Она подсела поближе, положила голову на плечо мамы, а руку, маленькую и мягкую, — на живот с еще не рожденным братиком. Как будто это могло помочь маме справиться с тьмой внутри. — Это будет твоя последняя сказка, потому что ты уже взрослая.       Сильвия легко согласилась. Затем спросила:       — Как назовете ребенка?       Санса немного повеселела.       — У нас много идей. Эддард, в честь моего отца. Робб, в честь моего брата. Может, Джон, может, Рикон, может Бранн. Но это мои идеи. А Вольфганг предлагает только одно — Бен, и ни на каких других не настаивает. Пока что сходимся во мнении, что у него будет два имени.       — Эддард Бен. Звучит неплохо.       — Да… — взгляд матери потемнел, будто глаза отражали северную ночь. Сильвия переложила руку на её пальцы и сжала, не крепко, однако ощутимо. Она уже выучила этот взгляд и знала, что мама сейчас скажет. — А я-то хотела златовласых младенцев…       — Почему ты так говоришь? — спросила девочка. — Ты как папа, на многие вопросы не отвечаешь.       — Этой истории не место в твоей комнате. Сегодня — сказка.       — Я не маленькая, и могу знать правду.       Санса зажмурилась, словно еще чуть-чуть — и заплачет. Наверное, видит мужчину, от которого хотела тех златовласых младенцев. Как это связано с её дедом? Сильвия никогда не понимала, а мама умалчивала. Порой она спрашивала у нянечки, порой у кухарок, порой даже у единственного пажа в замке, который одновременно ещё был отцовским оруженосцем, и никто не знал или умалчивал: что такого пережила мама в прошлом? Только однажды, когда в Винтерфелл прибыла делегация из Последнего Очага, Темнолесья и других частей севера, правда словно витала где-то в воздухе. Многие пожимали маме руку, как воину, отцу — как своему собрату, пускай он был чужестранцем. Они что-то знали. Они смотрели на флаги Старков, и некоторые погружались в тяжелые, страшные думы. Но в эту ночь…       Она открыла мокрые глаза и, поцеловав дочь в спутанные серебристые волосы, заговорила:       — Когда я была молода, то влюбилась в мальчишку. В принца. Он мне нравился, и я всем своим юным сердцем желала сделать ему наследников. Наследников Железного Трона.       — И? — Сильвия затаила дыхание.       — А он приказал отрубить голову моему отцу.       Она вздрогнула, собираясь что-то сказать. Слова, правда, застряли в горле, и с уст сорвалась гремящая тишина. Сильвия одарила себя мысленной пощечиной и пожелала, чтобы сейчас здесь оказался отец и все уладил. Он умел успокаивать маму. Всегда. Даже когда она рыдала бессонными ночами, сотрясая стены замка. Или если злилась. Или если долгое время после похода в склеп молчала. Тогда Сильвия поняла, что в гробу туловище и голова деда лежат отдельно, и этот ужас заставил девочку заговорить:       — Он… он… как его звали?       — Джоффри Баратеон. Ублюдок Ланнистеров и неродной сын Роберта Баратеона, — выплюнула Санса. — Я присутствовала при этом. Я молила Джоффри пощадить его. На коленях, а потом и лежа, захлебываясь слезами. У него были светлые волосы, еще детское лицо и такие милые ямочки на щечках… кажется, из-за этого он мне и понравился. Но за прекрасной внешностью таился лев, и лев вовсе не статный, не благородный — этот был кровожадным и безумным. А потом, после казни, я попыталась столкнуть его с мостка.       Мама как-то по-новому посмотрела на Сильвию. А она сидела, глупо пялясь на неё.       — А что потом?       — Джоффри выбрал себе другую жену, но я не жалела об этом. Я была счастлива, знаешь, ведь это значило, что он отстанет от меня. Да, Ланнистеры выдали меня замуж за Тириона, одного из своих, но, стоит признать, это было лучшее, на что я могла рассчитывать, и человек он, как оказалось, был хороший, не как они. Тем не менее, я сбежала. В это же время объявился Вольфганг и его друзья, а еще — мать новой супруги короля, Оленна. Она отравила Джоффри.       Мамины руки обхватили хрупкие плечи, подбородок уткнулся в темя, и девочка услышала, будто это дрожит земля, стук её сердца. В мыслях витали имена всех Старков, ушедших на покой, и еще одно чувство, гордость, проросла в душе: из живых Старков были Санса, Бруно, Сильвия и малыш Эддард Бен. Родственников по бабушкиной линии не осталось, их вырезали во время войн Ланнистеров. По папиной? Он говорил, что единственный его родственник — батюшка, — скончался уже как лет двадцать. Вот и все.       — Мамочка… я уже не хочу сказку.       — Но это же последняя, Сильвия, — развела она губы в горькой улыбке. — Самая красивая. И самая настоящая.       Сильвия кивнула и, закрыв глаза, упала на постель. Её волосы цвета луны, почти как у Таргариенов, разметало по подушке. Клинок ночи скользнул по локонам, таким мягким, что и отцу, и матери хотелось гладить их вечно, а Бруно зарываться в них, как в одеяло, и он засиял серебряным слитком. Санса вспомнила голову на штыке и бледное лицо, застывшее в непонимании. Лицо отца. Ей захотелось плакать. Уткнуться в грудь Вольфганга и слушать его голос: «Все хорошо… все закончилось». Но Санса уже не та истеричная девчонка. Она чертова леди Винтерфелла, королева Севера, и пусть умрет тот, кто увидит её жалкие слезы.       — Давным-давно, в дни, утерянные в реке времен, на свет появилась девочка. Её волосы были угольными, личико снежным. Вот только она не кричала, как все младенцы. Она не двигалась, не стремилась родиться. Мать буквально выдавливала её из себя, мертвую еще в утробе…       Сильвия уютнее закуталась в холодное одеяло. Её сотрясала дрожь страха, словно она лично знала деда и эту девочку.       — Родители не находили себе места. Они обращались к лучшим целителям, чтобы те разбудили их дочь, но никто не мог одурачить смерть. Тогда они обратились к древнему лунному божеству, которое покровительствовало их народу. Дух вернул девочку, и тогда она открыла глаза и закричала. Волосы её стали как у тебя — серебряные, почти белые. Только они еще отливали сиянием луны. Девочка выросла в красивую девушку. Она была такой же прекрасной, как её дух-покровитель. Даже имя она носила лунное. И вот, однажды она полюбила…       Кто-то робко постучал в дверь, а через секунду голова отца просунулась в комнату. Татуировки на его щеках заблестели, темные глаза вспыхнули. Обнаженные в улыбке зубы на мгновение показались острыми клыками волка. Сильвия улыбнулась ему, помахала ручкой, и тот усмехнулся ещё веселее, ещё радостнее, от чувств громко хлопнув в ладоши. И татуировки, пойманные светом из окна, тонкими полосами змеившиеся по телу, загорелись, как золото, размазанное по бесцветной стали.       — Время сказки? — спросил Вольфганг.       — Да, я только начала, — сказала Санса. — А ты в это время должен быть с Бруно.       — Он уже спит, как убитый, — затем, посмотрев на Сильвию, скосил глаза к носу и до предела высунул язык. Девочка захихикала, страшно довольная дурачеством отца. — Могу ли я тоже послушать?       — Только не вздумай корчить рожи. История очень грустная, — предостерегла мама. — Или, клянусь, будешь спать на полу.       — Откуда это в тебе? — еще шире улыбнулся Вольфганг и сел рядом, плотно прижавшись к её боку и видному животу. Смотря на них, Сильвия снова убедилась, что лучше родителей старые боги не могли создать.       — Ты представить себе не можешь, какой строгой была моя матушка. А теперь слушай! — мама коснулась его носа в предупредительном жесте и продолжила.       Засыпала Сильвия с мыслью о сказке и переплетенных пальцах родителей. Смежив веки, она наяву увидела невиданной красоты беловолосую девушку со смуглой кожей и голубыми, отливающими сталью, глазами. Сильвия махала ей и звала за собой: «Стой, не умирай! Я знаю, это единственный способ, но не умирай!». Но девушка все равно сделала то единственное, что могла — стала луной.       Она проснулась перед началом рассвета. Луна, которая успела поблекнуть и стать прозрачной, смотрела на неё и, кажется, плакала звездами. Девочка улыбнулась, привстала, натягивая одеяло на подбородок, дабы ещё понежиться в тепле его и мягкости. За окном, выходящим во двор, только младший брат стрелял из лука вместе со своим наставником, и отец, наблюдавший за ними, недовольно качал головой. И не было следов приготовлений, не было и мысли, что сегодня кто-то должен приехать.       Сильвия знала преступно мало о папином прошлом и его друзьях, знала лишь, что было оно таким же темным, как у мамы. Она бы хотела расспросить его друзей, кто он, что делал, может, удастся узнать нечто о его юности и детстве. А если среди тех друзей окажутся тетя Арья и дядя Джон, вероятно, получится добиться от них ещё правды о маме, как ни крути — одна кровь. А если совсем все хорошо пойдёт, она узнает больше и об остальных друзьях родителей, что раньше либо не стремились съехаться все вместе, либо вовсе никогда не приезжали или приезжали так редко, что Сильвия о них забывала.       Она ожидала и верила в очень хороший день.