лисьи мысли [18+]

#neiljosten #maryhatford #aftg #allforthegame Нил + Мэри Хэтфорд Отношения Нила с матерью, признаться, для меня очень и очень интересны. Нил безумно привязан к ней внутри себя, но это не та привязка, которая делает тебе тепло на сердце. Мэри была для сына и единственным доверенным лицом, и предметом жгучей ненависти, и объектом болезненной любви. И самое ужасное, что все это было взаимно. Я встречала в фандоме разные мнения на счет того, любила ли Мэри сына, любил ли и Нил мать. Кто-то думает, что да, конечно, несмотря ни на что, они были друг для друга самым важным и дорогим так долго, они были заодно, спина к спине, рука об руку, вдвоем против мира. Кто-то наоборот считает, что этот их побег, вся их жизнь в таком режиме просто убили между ними любовь родных людей, потому что они были друг другу и обузой, и напоминанием о кошмарах своей жизни, и сдерживающим фактором, который тем не менее незаменим и единственно безопасен, а потому нужен. Мне же кажется, истина где-то посередине. Отношения между ними - наглядная иллюстрация фразы "от любви до ненависти один шаг". Любила ли Мэри сына? Безусловно. Это ее единственный ребенок, кровь ее, которого она ни за что не хотела потерять, ради которого и за которого готова была драться насмерть. Хотела ли она быть с ним той и такой, какой была? Не думаю. По воспоминаниям Нила до побега, она водила его на тренировки в Малую Лигу, она болела за него, она хотела, чтобы он был счастлив, знала - что экси делает его таковым. Думаю, Мэри надеялась, что ее маленький Натаниэль сможет жить нормальной жизнью настолько, насколько это возможно для сына Мясника. Она явно была его любимым родителем. Но когда она поняла, что на самом деле ждет ее сына в будущем, она вынуждена была "достать ножи", причем по отношению к нему в том числе. Я не могу представить достоверно, как тяжело ей было быть с сыном железной леди, которая муштрует его как бойца, учит водить, стрелять (?), заметать следы, врать, маскироваться, учить языки и акценты, бежать, всегда быть на чеку, которая силой выбивает из него гормоны, и которому не может дать расслабиться, как и сама не может расслабиться ни на миг. Но знаю, что до конца его выживание было для нее важнее собственного. Но Натаниэль рос, все внутри него бунтовало, он ненавидел ту реальность, в которой живет, но Мэри не могла ему рассказать правду ни о чем, думая, что так он будет в большей безопасности. Она была жесткой, часто даже жестокой в тех правилах, которые установила, и видела, как тем сильнее в сыне проявляются похожести на его отца, чем старше он становится. И я уверена, ненавидела в нем это. Ненавидела и боялась. Потому что понимала, что он имеет право злиться на нее за их положение, за свое неведение, за потерянное детство, вообще за все. Но сын все равно оставался для нее самым дорогим в жизни. Дороже спокойствия, самореализации, всех радостей жизни и жизни как таковой. А что же Нил? Он имел право злиться на нее, и он злился, и ненавидел тоже. Но все равно любил. Он всегда знал, что она тоже его любит, пусть и не так, как матерям следует любить своих детей, а еще знал, что только ей может безоговорочно доверять, потому что она всегда будет на его стороне, всегда будет прикрывать его со спины и даже собой. Он хотел избавиться от этой удушливо липкой близости, которая похожа на клетку, но так боялся остаться в этом мире не вдвоем против всех, а один на один. И тем не менее Нил и сам был готов защищать ее насмерть. А потом ее не стало. И он столкнулся с тем, что теперь он совсем, СОВСЕМ один. Дым сигарет и боль, которая еще так долго будет саднить внутри - все, что осталось. Тоска и одиночество. Страх и абсолютная бездомность, не привязанность ни к чему и даже уже ни к кому. Нил так долго мыслями возвращался к Мэри, просил ее простить его, злился и мучался вопросами, скучал. Конечно, он любил маму, такой же любовью, какой она сама его любила - жесткой и непричесанной, агрессивной и верной. Это не те отношения родных, которые способны греть внутри, но Мэри - та, кто спас Нилу жизнь, не один раз. И как ни крути, она та, кто смог уберечь его от худшего, пока была жива. И кто знает, могла ли она поступить лучше или иначе? В любом случае она явно не заслуживает и не нуждается в чьем-либо осуждении или одобрении. И я не стану делать ни того, ни другого.