Мой создатель

Огонь вырывался из недр доменной печи, когда Шан Цинхуа накачивал воздух из вентиляционной камеры в ее центр. Он смотрел как шафрановые языки пламени вздымаются из щелей круглой железной двери, из-за их тепла у него на висках выступили капельки пота. Его волосы были завязаны конопляной лентой, одежда сшита из того же материала — рукава обжигало из-за жары. Он отступил на шаг назад и задрал их выше по рукам. Заказчик должен был скоро прибыть сюда; Шан Цинхуа не терпелось показать Мобэй Цзюню новейший металлический каркас для брони. «Надеюсь, он прибудет до наступления сумерек», — подумал Шан Цинхуа. Увозя прочь мерные слитки, он мыл полы в своей мастерской и выпрямился только когда увидел, что большая часть грязи от следов клиентов была стерта. Продевая цепь с крюком на конце, кузнец чуть не перерезал себе горло поперек, когда услышал приближающиеся шаги. «Я здесь, Мобэй!» — позвал он, ответа не последовало. Обычно воин двигался незаметно, как хищник, чтобы застать кузнеца врасплох. Охваченный любопытством, Шан Цинхуа подошел к входу. Мобэй Цзюнь стоял ссутулившись, из его руки текла кровь. «Мне нужно…» — Мобэй Цзюнь не смог закончить фразу. Он медленно наклонился к земле. Кузнец подбежал к нему, хватая его за плечи, чтобы он не ударился головой. Травмы было не различить — его тело было покрыто кровью, напоминая разрубленную тушу — так что Шан Цинхуа подтащил его к столу и использовал все свои силы, чтобы положить его горизонтальную поверхность. Мобэй Цзюнь застонал, как только его спина коснулась дерева. «Где ты ранен?» — Шан Цинхуа прошептал, надеясь на ответ. Когда Мобэй Цзюнь не пошевелил губами, кузнец схватил один из его ножей, порвав шелковую ткань пополам. Все оказалось намного хуже, чем он думал. Хотя он не был врачом, Цинхуа смог увидеть, что мышца Мобэй Цзюня была разрезана вглубь до плечевой кости, смертельная травма для большинства. Порез был нанесен точно, будто его владелец делал операцию вместо того, чтобы сражаться с ним как с врагом. Шан Цинхуа смотрел, как еще больше крови проступает на коже Мобэй Цзюня, словно река, прокладывающая тропинку на склоне горы. Он надавил на рану и надеялся, что сможет спасти Мобэй Цзюня от смерти, пока не найдет местного целителя, но времени не было. Последний выдох был для Шан Цинхуа уничтожающим. Хотя их встречи были недолгими, у кузнеца развилась навязчивая одержимость воином. Он был совершенством, вытекающим непосредственно из желаний души Шан Цинхуа, с преданностью, которая, как знал кузнец, была равна его собственной, даже если они никогда не произносили этого вслух. Воспоминания о каждой встрече управляли руками Шан Цинхуа. Блеск глаз воина соперничал со светом растущей луны; он вытащил железный слиток. Твердость его голоса подавляла беспокойство Шан Цинхуа одним-единственным словом; он схватил свой молоток. Биение его сердца было обещанием, что будущее будет принадлежать им; он подвинул стол так, что он оказался рядом с печью. Глупая, безумная мысль превратилась в решимость: Я восстановлю его. Поместив Мобэй Цзюню в рот конопляную ткань, он приступил к своей работе. Смерть заставляла тело медленно остывать; это не могло быть мгновенным действием. Безумно сосредоточившись, Шан Цинхуа не заметил, когда воин вернулся к жизни, пока не почувствовал вибрацию в груди от его крика. Не обращая внимания на панику, которую он был уверен увидеть на лице Мобэй Цзюня, он засунул тряпку поглубже. — Тише. Работа должна быть выполнена. Когда воин посмотрел вниз, он увидел, как его рассеченная плоть отодвигается назад, словно страницы из книги, каждый слой заменяется чем-то холодным и непобедимым. Слезы, более теплые, чем все остальное его тело, попали в открытую рану. Шан Цинхуа выпустил цыкающий звук. «Ты портишь мой тяжелый труд, Мобэй. Это то, что ты всегда делал, — Мобэй Цзюнь почувствовал, как по его плечу забили молотком более грубо, чем раньше. — Это то, что ты всегда делаешь.» «Шан… Цинхуа…» — простонал воин. Кузнец улыбнулся. — Не волнуйся. Я приведу тебя в порядок и тогда мы сможем посмотреть на новые доспехи, которые я для тебя создал. Мы можем использовать их, чтобы защитить себя, пока будем пытать человека, который сделал это с тобой. Мобэй Цзюнь чувствовал не радость, а печаль. Я убил его человечность. Как только воин подумал об этом, худшее откровение — надежда, которая заставляла испытывать чувство вины, то немногое, что у него еще оставалось — возникло в его голове. Он погубил свою собственную мораль только ради меня. Мобэй Цзюнь потерял сознание. На следующее утро, когда птицы пролетали мимо дыма, поднимавшимся из печи внизу, Шан Цинхуа очнулся от дремоты (пробудился от временного сна). Когда его глаза открылись, он почувствовал глубокое восхищение проделанной им работой. Железные рука и тело заменили то, что воин потерял. Хотя его органы все еще нуждались в восстановлении — задача, которая потребует терпения и очищения, его сердце надежно заключено в железные ребра, которые Шан Цинхуа формовал кончиками пальцев — обжигая их так, что они не ощущались, а его рука оставалась все еще неподвижной, кузнец чувствовал, что сделал более чем достаточно, чтобы предотвратить реинкарнацию Мобэй Цзюня. Воин поднял голову, вдыхая запах собственных обнаженных мышц, закаленных сталью, и погладил щеку Шан Цинхуа. Кузнец поцеловал ладонь Мобэй Цзюня с внутренней стороны. «В этой жизни и в следующей, я восстановлю каждую частичку твоей души, чтобы ты навсегда мог остаться моим», — пообещал Шан Цинхуа.