Любовь живет до первой грязной ложки

Все началось с грязной ложки. Или это была чашка? Может быть, даже и кастрюля. Но скорее всего — ложка. Потому что она была возмутительно маленькой, а скандал из-за нее — возмутительно большим. Хотя, на самом деле, никакие ложки, чашки и кастрюли тут ни при чем. Главная проблема — всегда от людей и отношений между ними. Джисон мечтал об отношениях лет с пятнадцати. Точнее — с пятнадцати с половиной, потому что первую половину был увлечен крипипастой, которой зачитывался на всяких сомнительных сайтах. Он писал о любви сопливые песни. Он пересмотрел, кажется, все известные ромкомы на свете. Однажды в порыве отчаяния он даже попросил у лучшего друга — Феликса — сделать ему расклад на таро. Когда расклад не дал ему никаких точных ответов, а запутал лишь еще сильнее, Джисон решил смириться со своим печальным положением и уделить больше времени саморазвитию (и чуть-чуть — самобичеванию). Его всегда раздражало, когда говорили, что любовь приходит, когда ждешь меньше всего. Это звучало как злая насмешка или как тухлая поговорка, которую непонятно зачем достали из бабушкиного чулана. Но хуже всего — это оказалось правдой. Любовь действительно пришла, когда Джисон уже потерял всякую надежду и драматично уверял всех, что помрет в одиночестве, в компании старой плюшевой квокки, подаренной мамой на десятый день рождения, и гор немытой посуды. Возможно, он слегка драматизировал. Любовь пришла. И даже осталась. Любовь звали Минхо, и никаких прилагательных не хватило бы, чтобы его описать. Да и глаголов тоже. Они познакомились в книжном. Оба потянулись за одной и той же книгой — ну прямо как в какой-нибудь глупой дораме. Их пальцы соприкоснулись. Взгляды встретились. Из губ Минхо вылетело: «Я буду драться за эту книгу насмерть». В лице — ни намека на шутку. Наверное, и правда бы подрался. Джисон не стал испытывать судьбу, галантно уступил судьбе книгу, которая ему и не очень-то была нужна, а затем — попросил у судьбы номер — сам обалдевший от собственной смелости. С того момента прошло три года. Как там говорят: ровно столько живет любовь. Неужели — и у них тоже? И все из-за какой-то проклятой ложки. Или вилки. Или кастрюли. А ведь первые два года все было настолько идеально, что Джисон лишний раз даже боялся рассказывать кому-то о своих отношениях. Как, бывает, некоторые суеверные родители выкладывают фотографии младенцев в интернет, вставляя стикер на место лица. Вот Джисону хотелось так же — метафорически говоря. Может, правда сглазили? — Мне иногда тревожно, что у нас все так хорошо, — говорил иногда Джисон. — Хочешь подраться? — ухмылялся Минхо, тут же получая диванной подушкой по лицу. — Ну просто знаешь, говорят, что во всех отношениях случаются ссоры, и это нормально, и вроде как точка роста. А у нас и ссор-то никогда не было. — Чтобы вырасти, необязательно сраться по поводу и без. Это же наоборот хорошо, что мы настолько друг другу подходим, что нам даже и поругаться не о чем. — Наверное, ты прав. — Что значит «наверное»? Сомневаешься в силе моего интеллекта? — Да. Давай драться, — смеялся Джисон. И на этом такие разговоры обычно заканчивались. На третий год они съехались. Если честно, Джисон толком и не помнил, чья это была идея и как так получилось. Кажется, это получилось само собой. Потому что сожительство — это логичный следующий этап в отношениях. Потому что так принято. Потому что — а как иначе? Джисон почти всю жизнь делил с кем-то свое пространство — сначала со старшим братом, затем — с соседом по комнате в общежитии. Личный, пусть и крохотный уголок появился в его жизни примерно в то же время, когда он познакомился с Минхо. Минхо часто оставался у него на ночь, потому что сам жил с соседом и не хотел ему досаждать, а Джисон был не против. Утром Минхо все равно неизменно возвращался к себе, а Джисон оставался наедине с собой, своими мыслями и — иногда — стремной японской попсой на всю катушку. Ему нравилось проводить время с Минхо, но еще — нравилось уединение и полный контроль над своим пространством и жизнью. Иногда Минхо подшучивал над беспорядком Джисона, но его самого это никак не касалось. До того момента, пока «беспорядок у тебя» не превратился в «беспорядок у нас». Все началось серьезнее, чем Джисон рассчитывал. — Давай составим график стирки, уборки и походов в магазин, распределим обязанности, я уже распечатал тут, можешь ознакомиться. Джисон уже тогда почувствовал себя так, словно к нему домой ворвалась банда особо опасных юристов. Он и не догадывался, что Минхо был таким скрупулезным и чистоплотным. Но делать было нечего. Совместная жизнь — это компромиссы. Так что Джисон ознакомился, график они составили, и сначала он, честное слово, пытался его соблюдать. Но чем больше проходило времени, тем больше Джисон внутренне бунтовал навязанному образу жизни. Его бесили походы в магазин в строго определенные дни, бесили списки покупок и «не бери эти печеньки, у нас дома есть похожие, все никак доесть не можем». И запрет выкидывать эти долбанные печеньки, даже если они уже тысячу раз как засохли! Ведь как же это — переводить еду. Нехорошо. Джисон понимал, откуда это взялось: Минхо вырос в не самой благополучной семье, работал с раннего возраста, поэтому куда более трепетно относился к еде, чем он. Но ей богу, они уже не дети, они оба работали и неплохо зарабатывали, а Минхо продолжал трястись над каждой крошкой и то и дело попрекать Джисона, когда что-нибудь все же приходилось выкинуть. Уборка тоже превратилась в сплошное мучение. В тех ромкомах, которые Джисон тоннами поглощал в подростковом возрасте, партнеры веселились, кидались тряпками, устраивали догонялки, а потом зажимались где-нибудь в углу и страстно целовались. Все это, конечно, под какую-нибудь озорную музыку. Джисону же запрещалось включать музыку во время уборки, потому что иначе Минхо не мог до него докричаться, если бы ему вдруг что-нибудь понадобилось, пока он драил туалет, а Джисон — намывал окна. Кажется, его квартира никогда еще не была настолько чистой. А он сам — таким несчастным. И все равно этого было недостаточно. Джисону постоянно прилетало за забытый где-нибудь носок, за прокисшее молоко, за пыль на подоконнике и — да — за проклятые немытые ложки. Или чашки. Или кастрюли. В конце концов, один из таких эпизодов и вызвал эту огромную бурю. — Хани, ну сколько раз я просил, ну неужели так сложно помыть эту гребанную ложку за собой, — донеслось из кухни. Джисон сделал глубокий вдох. Выдох. Вдох. Не помогало. Его все равно потряхивало. Он зашел на кухню. Минхо стоял, размахивая ложкой. Его щеки слегка покраснели, а на шее вздулась вена. — Сейчас помою, — как можно более ровным голосом сказал он. — Сейчас помоешь. А потом опять нет. — Ну и что, это конец света, что ли? — пробормотал Джисон. Холодная вода хлынула мощным потоком — слишком сильно дернул за кран. Губка выглядела примерно так же, как Джисон себя чувствовал — видавшей лучшие времена. Через несколько секунд чистая ложка лежала на сушилке. — Все, я свободен? — Так говоришь, как будто повинность отбываешь. Мы тут вместе живем, вообще-то, — раздраженно отозвался Минхо. — О, думаешь, я не заметил, что живу здесь не один? — Иногда создается ощущение, что нет. Я задолбался повторять одно и то же. Чувствую себя то ли умственно отсталым, то ли опекуном такого. Джисон сжал ладонь в кулак — чуть отросшие ногти царапнули кожу. За окном заорала чайка. Ему бы сейчас тоже хотелось. Кто придумал вообще все эти разговоры, упреки, претензии, отношения? Да и человеческое сознание в целом. Минхо еще никогда не позволял себе таких высказываний. Вроде бы не прямое, но оскорбление, и проехалось как-то очень больно. — А я чувствую себя так, как будто живу со злобной мачехой. Еще немного, и меня заставят крупу перебирать. — Тебя даже ложку не заставишь помыть, какая крупа! — Да как же ты заебал со своими ложками! — заорал Джисон. И отшатнулся от Минхо, словно испугавшись самого себя. Тот, судя по выпученным глазам и напрягшимся плечам, испугался не меньше. Воздух сгустился, погружая кухню в тяжелую пронзительную тишину. Нужно было сказать что-то, но в горле першило — точно от выпущенного им яда. Нужно было прикоснуться, но тело не слушалось, ноги прилипли к полу, словно тот блестел не от чистоты, а от разлитого жидкого клея. — Хани… — едва слышно произнес Минхо. Но даже в этом испуганном обращении слышался знакомый отголосок нежности. Минхо всегда был единственным, кто так его называл. Минхо всегда был единственным, на чьем плече он не стеснялся плакать. Минхо всегда был таким особенным. Когда в тишине раздался всхлип, Джисон даже не сразу понял, что он сам является его источником. Почему-то это так его удивило, словно он никогда раньше этого не делал. А ведь он всегда был тем еще плаксой. И в начале отношений с Минхо предупредил его об этом, немного побаиваясь, что тот будет над ним смеяться. Чего, конечно же, не происходило. Минхо принимал его таким, какой он есть, и это была одна из множества причин, почему Джисон так сильно в него влюбился. А потом они съехались. И Джисон перестал плакать. Не плакал весь год, потому что не было сил между бесконечными походами за продуктами, готовкой, стиркой, мытьем посуды, мытьем всего на свете. Когда уж тут поплакать? Сейчас, стоя на кухне и захлебываясь слезами, Джисон понимал, как сильно ему этого не хватало. Когда Минхо подошел к нему ближе и аккуратно обнял, Джисон вцепился в него и заплакал еще пуще. Но это были не плохие слезы, даже скорее наоборот — что-то родное, знакомое, уютное. Наконец за этой маской строгого родителя показался его Минхо. — Что же мы творим? — прошептал Минхо, целуя чуть успокоившегося Джисона в кончик носа. — Я не хочу так больше. Я устал. — Я тоже. — Как нам дальше быть? — надломлено спросил Джисон, уткнувшись поцелованным носом в щеку Минхо. Он боялся ответа — каким бы он ни был. Но еще больше боялся, что они так ни к чему не придут. И продолжат это мучительное совместное существование. — Ты хочешь расстаться? — А ты? — Нет, Хани, не из-за гребанной ложки. Джисон издал сдавленный смешок. — Но я не могу измениться. Я пытался. Весь этот год пытался, буквально всю свою жизнь перестроил, чтобы мы могли жить вместе. Но меня это так выматывает, что я уже ничего не хочу. — Прости меня, я так злился на тебя из-за всего этого, что даже не заметил, как тяжело было тебе. — Я не хочу расставаться, — произнес Джисон. — Но как жить вместе и не ломать себя — я не представляю. — Тогда… — Минхо отстранился, чтобы установить зрительный контакт. Он выглядел таким уязвимым в ту минуту, что Джисон согласился бы ради него помыть все ложки на свете. Только это не решило бы их проблему, а продолжило бы делать одного из них несчастным. — Тогда что? — Нам необязательно жить вместе. — Ты все-таки хочешь расстаться? — Нет, конечно, нет! — воскликнул Минхо, активно махая руками. — Если только, конечно, ты не… — Я не! — возбужденно отозвался Джисон. — Вот и я тоже не, — на лице Минхо, кажется, впервые за весь разговор появился намек на улыбку. — Мы можем быть вместе, как раньше. Просто у тебя будет свой дом, а у меня — свой. Это звучало настолько идеально, что Джисон подсознательно продолжал искать подвох в этом предложении. Может, Минхо просто щадил его чувства? Ведь так оно обычно и бывает: сначала пауза в отношениях, а потом — фулл стоп. Но зачем бы ему врать? Минхо — один из самых прямолинейных людей, что когда-либо встречались Джисону. В этом есть некоторые минусы («Как тебе мой новый свитер?» — «Полнейшая катастрофа. Но ты все равно у меня самый красивый»), но в целом — плюсы их перевешивали. Если Минхо говорил что-то, значит, он на самом деле имел это в виду. — И ты правда согласен на такой… формат? — аккуратно поинтересовался Джисон. — Я не хочу тебя потерять. И я не хочу, чтобы кому-то из нас было плохо. И если для этого нужно разъехаться — то я согласен. — Это ведь не конец? Мы не сделаем друг другу хуже? — Я не знаю, — устало выдохнул Минхо, взяв Джисона за руку. — Я бы хотел сказать, что все будет классно, и мы со всем справимся, но ты же сам понимаешь, что не всегда все так просто. — Мог бы сказать, что все будет хорошо без драматических уточнений, — пробурчал Джисон. — Мог бы. Но ты меня полюбил не за это, — губы расплылись в довольной улыбке. И ведь не возразить — он был абсолютно прав. — Был молодой и дурной. — А теперь не знаешь, где кнопка отмены? — Я и не искал. — Я рад, — в голосе Минхо слышалось искреннее облегчение. Он подался вперед и оставил короткий поцелуй на губах Джисона. — Прости, что накричал. — И ты тоже прости. Через две недели Минхо съехал в уютную квартиру, чуть ближе к центру города. Когда за ним закрылась дверь с обратной стороны, Джисон дал волю слезам — вопил так, что слышно было на весь район, а затем — заказал кучу вредной еды, смотрел всякую фигню по телевизору до глубокой ночи и чувствовал себя подростком, которого родители впервые оставили одного дома. Джисон долго не мог уснуть, потому что в совместном проживании были и плюсы — а именно, возможность обнять любимого человека перед сном. К тому же его терзали мысли: вдруг Минхо забудет о нем? Вдруг это и правда был просто предлог, чтобы отделаться от Джисона? Вдруг он так сильно его задолбал своей неопрятностью, что он больше не захочет иметь с ним никаких дел? Вдруг Джисон потеряет чуть ли не самое драгоценное, что было в его жизни? Утром его разбудило сообщение от Минхо: пожелание доброго утра вместе со смешным селфи под каким-то сумасшедшим ракурсом. Вдруг у них все будет в порядке?