Мы умрем в один день

Сынмин надеялся, что кошмары больше не вернутся. Но они вновь и вновь врезались в голову, пробираясь скользкими лапами в спящее сознание. Они неизменно возвращались. Кого-то не бросали люди, с кем-то всегда были деньги, но у Сынмина за спиной всегда тащились мрачные тени прошлого. Воспоминания не были клочком бумаги, который можно скомкать или разорвать, они текли по его венам, приходили к нему сонным параличом. Он знал, что не сможет от них избавиться. Он согласился со своей судьбой и отдался в лапы грозным монстрам сознания. — Сынмин, хватит спать! — голос Чанбина разносится по ординаторской, где на крохотном диванчике ютится Ким. Его подбрасывает на месте, руки инстинктивно сжимаются в кулаки. Он всегда готов к бою, всегда готов защищаться. Но вид миролюбивого Со заставил Сынмина расслабиться: сердце размеренно застучало в груди. — Еще раз меня так разбудишь, — он пальцем тыкает в чужую грудь. — Психпомощь нужна будет мне. Старший лишь поднимает руки в мирном жесте, отступая к своему столу. Сынмин все еще сидит в прострации, ему трудно вспомнить, что на этот раз он видел во сне. Гадать, если честно, смысла не было: он знает, что так или иначе его потерянная душа решит вытащить из коробки воспоминаний очередной детский ужас. Легкие заполняются теплым воздухом, живот неприятно скручивает от голода, но Ким не особо волнуется, лишь попутно хрустит пальцами. Он пытается разобраться в бардаке на своем рабочем месте: куча бумаг, историй пациентов и рецептов свалились в одну единую гору. Он в этом здании уже третьи сутки, не позволяет себе пойти домой. Ведь пару месяцев назад к ним поступил паренек, совсем малыш, пытавшийся свести с жизнью концы из-за домашнего насилия. Сынмин часто слушал подобные истории. "Меня не любят", "я им не нужен", "моя жизнь не имеет никакого смысла". Каждая фраза каким-то образом отпечаталась в памяти Кима, а следом за ней и заплаканое детское лицо. И сквозь все он знал, зачем тут. Это его работа. Он слушатель. Он разгадывал загадки чужих проблем, чужой боли, забирал себе частичку той мертвой души, пытаясь ее залечить. — Как там он? Голос Со звучит довольно отдаленно, будто из другой комнаты, но Ким понимает, что просто не до конца проснулся. Он наблюдает за тем, как вода из чайника льется в черную чашку, следом за ней утопает и кофейный порошок из буфета. — Мне хочется сказать, что лучше, но на самом деле это не так. Ему приходится это принять и вновь задуматься о том, что его терапия оказалась не столь эффективной для более тяжелого пациента. История парня, рассказанная им самим, заставляла Сынмина вздрагивать. Он все крутил в своей голове подробности отношения родителей к мальчику, Ким все думал и не понимал, что двигает людей творить такие вещи. Как бы там ни было, парень поступил к ним с травмой головы, переломами в нескольких местах и разодранными запястьями, как сказал сам парень, камнем. "Что сподвигло тебя сделать это?" — Сынмин помнил, как задал вопрос. В пустых, черных, как умершие розы глазах, был ответ, что тут же вылился на побледневшие от обезвоживания губы: "Я делаю больно людям одним своим существованием". Оказалось, родители всю его короткую жизнь утверждали, что не хотели мальчика. В конечном итоге, вдоволь наиздевавшись, пара застрелилась, а он, видя картину, разукрашенную кровавыми разводами, выпрыгнул из окна. Изначально парень желал умереть иначе, потому предплечья разодрал острым камнем, найденным непонятно где. Неэффективность заставила его слепо встать, изнеможенно подойдя к старому окну, из которого виднелся вид на высоте пятого этажа. Оттуда его забрала скорая, уже в больнице – Чанбин в травмпункте. Он и еще один врач зашивали его рваные раны и ужасались полученным травмам. Но по истине ужасающим будет то, что раскопает в его сознании Сынмин. — Я откажусь от него, — кофе в чашке постепенно холодеет, сердце Сынмина еще быстрее. Он смирился с тем, что парень станет первым, кого спасти нельзя. По крайней мере это не под силу Киму. — Что? Почему? — Чанбин редко интересовался чужими пациентами, но явно не в этот раз. — Потому что я психолог, а не психиатр. Сколько бы горький напиток не остывал, горло он все равно обжигает. Чанбин не стал спрашивать дальше, лишь вернулся глазами в свой огромный справочник.

***

Заведующий отделения согласился с просьбой Кима без лишних вопросов. Мальчика перевели в психиатрическое отделение. Последний его сеанс с Сынмином назначен на вечер. Киму стоит по-людски попрощаться, заверить парня в том, что он обязательно поправится, когда получит более специализированную помощь. Но что-то глубоко в душе подсказывало, что чужая душа покоя не найдет.

***

В руке у парня плетеный блокнот, в другой – ручка. Он нервно жует губы, вырисовывая на полях незамысловатые закорючки. — Как ты сегодня? О чем думал? — О смерти. Не ждите от меня другого ответа, доктор, меня не волнует жизнь. Но позвольте сказать, мне тут нравится, — глаза парня отвернуты к окну, где мигают огни в вечерней синеве. — Почему тебе тут нравится? Над ответом мальчишка думает. Он дышит довольно тяжело, прерывисто. Его губы покрыты мелкими ранками от укусов. — Тут... никто не кричит. Тут очень тихо, тут вкусно кормят и приносят новое постельное белье. Здесь.. здесь мягкая вода, она пахнет свежестью, а морковь в салатах не заплесневелая. Тут очень удобно, и.. кровать мягкая тоже. — Ты бы хотел тут остаться? — Я не знаю. Мне кажется это зависит не от меня. Сынмин губы поджимает от того, как четко и слажанно думает этот подросток. — Тебе нужна с чем-то помощь? Тебе что-то грызет? Было сегодня чувство тревоги? — Оно преследует меня всегда, доктор. Мне кажется, что... куда бы я не пошел, они стоят за спиной и вот-вот ударят по затылку. Я вижу их, доктор Ким, они никуда не ушли, — глаза его устремлены прямо в глаза доктора, он ищет там спасение, но оно так далеко, что не дотянуться. — Ты видишь своих родителей? — Сынмин заметно напрягается, впервые слыша от юноши подобное. — Да... иногда. Чаще всего в темноте. Я знаю, что они там. Они всегда стояли в противоположном углу от моей кровати. Я просыпался от их слов, я слышал, как они говорили, что "может быть задушить его во сне? Никто не поймет". И я держал подушку руками, чтобы они не могли ее забрать. Парень громко сглатывает, комкая в руке край белого одеяла. — Я бы смог подумать о чем-то другом, клянусь, но воспоминания никуда не деть, доктор Ким, — он говорит быстрее, чем Сынмин может понять. — И мне кажется вы понимаете меня, как никто другой. Сынмин бы хотел кивнуть. Хотел бы сказать, что он понимает и знает, какого это. Только Сынмина нашло его маленькое спасение, а мальчика, сидящего в домике из одеяла, не спасло ничего. Он мог стать своим спасением, если бы понимал, что оно не начинается на высоте пятого этажа и не заканчивается у земли. Воспоминания – вещь, которая сожрет и не оставит от тебя костей. Вещь, которая сожжет заживо и пепел сдует ледяным ветром. Они дышат тебе в спину, ты убегаешь, а они наступают на твои пятки. А бежишь ты босыми ногами по стеклу. — Ты хотел бы, чтобы этих воспоминаний не было? — Всем сердцем, доктор Ким. Паренек отворачивается к окну, погружаясь в темноту под собственными веками. Он не хочет больше говорить, его губы болят, как и голова, пульсируя в висках. Все его слова сопровождались кусочками из памяти, что собирались в паршивую, чертовски кровавую картину. — Если бы я забрал у тебя эти воспоминания, чтобы ты больше мог не тревожиться о случившимся с тобой, ты бы согласился? — вопрос застывает в воздухе на долгую минуту. — Да, — парень совсем тихо откликается, лишь глубже пряча лицо в одеяло. — Хорошо. Сынмин прикрывает глаза, чтобы в следующий миг позволить слабому свету блеснуть из-под век. Его радужка обрела ярко-золотой отблеск, даже не напоминая прежний глубокий карий. Блестки солнечного света переливались в его взоре, когда он неотрывно смотрел на чужую спину, шепча тихое "засыпай". И мальчик действительно засыпает, без грез и кошмаров. Его мысли обретают иной оттенок, голова на плечах больше не кажется тяжелой. Он видит сон. Во сне ему действительно хорошо, да так, как не было еще никогда. А Сынмин золотыми нитями перешивает его память, точно портной, который из старой тряпки вышил дивной красоты платье. Он все своими глазами видит, золотой краской зарисовывает образы родителей в памяти мальчика, ставит на их место пустышек. Он больше не вспомнит. Его память будет размыта, а разум чист, как новый лист. — Ты со всем справишься, — шепчет Ким совсем тихо. — Я верю в это. Укрыв подростка одеялом повыше, Сынмин уходит. Дверь за ним закрывается, освещение в коридоре мягко льется на пол, основной свет уже погашен. Вряд ли он поедет домой. Опять.. Чанбин давно ушел, от него остались его записи, аккуратно сложенные на столе. Не то, что у Сынмина – бардак такой же, как и в голове. Он включает лишь настольную лампу, она режет глаза ярким белым светом и выдает все царапины на столешнице. Ему здесь одиноко. Давно пришлось признать, что его дом, на самом деле, не такой уж и дом, а реальным местом жительства стала клиника и этот стол, расположенный напротив большого белого окна. Где-то там за спиной был стол Чанбина, еще дальше и третий, еще одного психолога. Именно ему Ким так бесстыдно отдал парнишу. Хотя... бесстыдно ли? Он корил себя за это, потому что знал, что парень привязался к нему за те несколько недель. По воле Вселенной именно Сынмин был первым, кто отнесся к нему с добром. Чтобы мальчик о нем не думал, проснувшись с утра он не обнаружит в груди тревоги, не станет мучаться от страха, что пронзает все тело. Он не вспомнит ничего, что приносило ему боль. — Довольно гуманно, — голос пронзает тишину и льется прямиком из темного угла. — Я знаю, спасибо, — но Сынмин даже не вздрагивает. О да, он давно привык. На небольшой участок, освещенный светом лампы выходит человек. Простой мужчина средних лет, больше японской внешности, в черной куртке и тяжелой обуви. Но его глаза... они светились золотом. — Ты знаешь же сколько тебе осталось, так ведь? — Напомни, — Сынмин руки складывает на груди, из-под лба глядя на мужчину. — Год. А если очень точно, одиннадцать месяцев. У тебя есть ровно столько, чтобы достойно завершить свою жизнь. — Слушай, можешь забрать меня раньше? Месяцев через... три, четыре? — Нет не могу, — тот хитро разводит руками. — Ты еще не восстановил баланс силы, которую я потратил на твое воскрешение. Будешь творить больше счастья, я подумаю. Мужчина разворачивается на пятках, противно скрепя подошвой, и уже собирается вновь исчезнуть в темном углу. — А котов с собаками на улице кормить, считается? — Я уже сто раз говорил тебе, что нет, — следует раздраженный вдох, — не пытайся нарушить контракт. Поверь, ты и не заметишь, как время пролетит, а ты уже будешь задыхаться и медленно, болезненно умирать. — Еще увидимся, — Сынмину безразлично на страшные слова, он провожает силуэт пустым взглядом. Мужчина исчезает. В ординаторской снова гробовая тишина. Сынмин лишь краем уха слышит тиканье наручных часов, отдаленные шаги дежурной медсестры и свои мысли. Мысли всегда громче всех, а где понизить громкость он не знал. Они были разными, но при этом ни одна не трубила о том, что его жизнь оборвется через одиннадцать месяцев. Он был готов. "Быть готовым к смерти нельзя" – сказал бы ему каждый. Можно, когда ты уже ощущал ее на своей шкуре. Жизнь проносится перед глазами, мозг судорожно пытается найти воспоминания, где чудом будет спасение, но вместо этого в руки попадают лишь осколки разбитого вдребезги детства, десятки травм и страхов. Ведь у Сынмина нет спасения. Свой шанс он уже использовал. Шанс его был исчерпан девять лет назад. Тогда юную пятнадцатилетнюю голову посетила разумная мысль, что если он пробежит темными переулками, доберется домой быстрее. Эта идея могла бы быть здравой, если бы на улице стоял день, а не непроглядная зимняя ночь. — А ну стой! — незнакомый прокуренный голос сковывает. В его спину вжимается крупное тело, Сынмин весь дрожит. В бок утыкается что-то острое, он чувствует это даже сквозь куртку и всеми силами держится на волоске от того, чтобы не дернуться. — Деньги давай сюда, иначе сделаю что-то другое, — тело за его спиной наклоняется, пролезая под большой шерстяной шарф. — А то ты слишком сладко пахнешь. Колени вот-вот подкосятся от страха, старые воспоминания выползают на поверхность, они льются из глаз, они слезами умывают замерзшее лицо. Руки быстро достают из кармана кошелек. В нем от силы несколько тысяч, наверняка не хватит и на билет в кино. Вещицу из рук выхватывают слишком резко, Ким на льду поскальзывается и ненароком падает назад. Нож, что и до этого был прижат к его боку, пронзает легкую кутку, тут же соприкасаясь холодным лезвием с кожей. Сынмин не знал, закричал ли в тот момент, но понимал, что умереть в подворотне такому отбросу общества, как он – это еще честь. И несмотря на всю ненависть к себе и миру вокруг, юная душа понимала: умирать не хочется. Вор убегает. Сынмин четко помнит, как куклой оседает на холодную землю, а злоумышленник бежит дальше, чем видит. И парень холодным умом осознает: он вот-вот умрет. Он чувствует, как боль пронзает всю правую часть тела, а кровь горячей струйкой течет под одеждой, впитываясь в джинсы и свитер. Дышать с каждой минутой все труднее, перед глазами темнеет. Он часто представлял свою смерть, но никогда не думал, что она будет такой. Жажда жизни оказалась куда сильнее, чем Ким мог представить. Желание смерти преследовало его всю жизнь, но в тот момент они с духом загробного мира смотрели друг другу в глаза и Сынмин понимал: умрет он не так и не сегодня. Силы, что заставили парня выползти на людную улицу были необъяснимыми. Крик, что сорвался в толпе звучал для него оглушительно. Ким помнит, как упал на спину, как очередной приступ боли пронзил каждую клеточку. А как оказался в карете скорой помощи, он уже вспомнить не мог. Кажется на него одели маску искусственного дыхания, кажется вкололи обезболивающее, но, возможно, это лишь домыслы фантазии спустя столько лет. Он бы не выжил – это понимали все врачи, что метались вокруг подростка на кушетке, пока скорая мчалась по заполненным машинами улицам. Его сердце медленно останавливалось, мозг отключался. А говорят, после смерти его разум будет жить еще семь минут. И в эти семь минут, Ким каким-то образом помнит, как все его тело начало отрафироваться: он больше не чувствует ног, рук, напряжение в спине пропадает. Он умирает, но вдруг перед глазами вспыхивает ослепляющий свет. Возможно, именно так выглядит смерть, но Сынмин не знает. Ведь ему явился кое-кто другой. — Здравствуй. Юноша понимает, что сидит на полу своей комнаты. А ведь и правда: сюда он так спешил еще полчаса назад. Пугает лишь одно, когда парень понимает, что перед ним сидит взрослый мужчина. Он не был Киму знаком, даже смутно, но при этом магически вызывал доверие. Во взгляде выделялось добро и тепло, он выглядел, как учитель младших классов. Длинные волосы были завязаны в низкий хвост, кожа имела желтоватый уставший оттенок. — Вы кто? — парень обязан спросить. — У меня нет имени, но люди зовут меня Дарумой. — Дарумой? Духом? — Именно, — тот довольно улыбается. — Я знал, что ты поймешь. Но ты прав, я – дух счастья. Не один, разумеется, нас таких сотни. У нас не так много времени с тобой. Давай сразу: хочешь жить? — Да! — эмоционально и крайне грустно слетает с губ, чем-то вызывая у Дарумы довольство. — Я рад. Ты достоин этого. Но как ты думаешь, где ты? Сынмин хмурится, и брови сводит, пытаясь глазами зацепиться за что-нибудь в комнате. — У меня дома?.. Или, — парень внезапно натыкается на свое отражение. И было бы все в порядке, если бы он в зеркале отразился. Только вот на его месте была пустота... — Я умер? В глазах мальчика ужас, а Дарума не паникует, он как раз таки наоборот рад знакомству с таким смышленным парнем. — Да, практически. Именно поэтому у нас очень мало времени, чтобы поговорить. Сынмин, что бы ты отдал за второй шанс? Думай скорее. — Все, но у меня ничего нет, — Ким разбито разводит руками, чувствуя подступающие к глазам слезы. — Ошибаешься, малыш. У тебя есть возможность, а это уже не мокрое место. Напомни-ка мне, ты хотел спасателем стать? Людям помогать? Спасать детей от их злых родителей? Вынимать из чужих голов плохие мысли? Сынмин молча кивает. — Как чудесно! — Дарума хлопает в ладоши. — Давай с тобой договоримся, ты ведь уже взрослый. Ты спасаешь людей, делаешь им добро, творишь чудеса, которые тебе под силу, а я... — его голос звучит мягко и сладко. — А я дарую тебе еще немного жизни. Десять лет. Как тебе такое? Сынмин не спешит говорить, даже помня о том, что времени у них не вагон. Он вздыхает громко, снова смотрит в зеркало, не имея возможности рассмотреть там себя. Десять лет жизни, за которые Ким сможет помочь другим. Он хотел спасать, желал этого всей душой, потому что никто не спас его. Парень не хотел быть как все, он хотел подарить кому-то счастье. Счастье, которого у него никогда не было. — Думай быстрее, Сынмин. — Хорошо, — мальчик взор возвращает на духа, с силой сжимая ткань на своих джинсах. — Я знал, что ты сделаешь правильный выбор, — он встает неожиданно, призывая Кима так же встать. — Что же, слушай меня внимательно, Ким Сынмин. Твоя задача – делать все, что угодно, если оно подарит кому-то счастье. Хоть врачем ты стань, хоть циркачем. Взамен на счастье, что ты породишь, я даю тебе особую силу, — он руки парня берет в свои, которые тут же загораются золотым светом. — Эта сила поможет тебе в твоих деяниях. Лечи болезни, которые все окрестили "смертельными", даруй людям хорошие воспоминия, взамен забирая их страхи. Делай с этой силой все, что пожелаешь, но даже не вздумай кому-то навредить, иначе умрешь на месте. Я обязательно буду тебя навещать, еще успею надоесть. И когда тебе будет двадцать пять, я приду забрать тебя. Согласен? — Согласен, — от Кима короткий кивок следует. — Прекрасно. Дарума улыбается мягко напоследок, кладет погасшие руки на худые плечи и вдруг вся теплота спадает с его лица, слишком резко заменяясь леденящей серьёзностью, что мальчишку здорово пугает. — Добро пожаловать назад, — двумя пальцами дух толкает парня в голову. Сынмин чувствует, как падает назад, он руками пытается ухватиться, но понимает, что вокруг него пустота, а в голове белый шум перекрикивает все живое. Ровно до момента, когда Ким открывает глаза. А дальше была жизнь. Вопреки этому Сынмин понимал, что мертв. За прошедшие девять лет он осознает, что десяток лет оказался слишком огромным отрывком времени. Он жил на пару с ненавистью к себе, потому что сколько бы людей он не спас, те единицы потерянных пациентов были концом света. И как бы там ни было, мир ограничивался для него стенами многоэтажного здания клиники и другим таким же зданием, иминующимся как "дом". Из близких он имел только своего дяду, младшего брата матери, из знакомых Со Чанбина и другой персонал больницы. Его мир ограничивался одним городом. Его мир – это потерянная, засохшая палитра красок, которая, на самом деле, имела на себе только грязно-белый цвет.

***

— Когда ты пойдешь домой? — в этот раз Чанбин не пытается говорить громко, мол, если Ким проснется, то хорошо, а нет – так нет. И несмотря на то, что он действительно проснулся, отвечать все равно не стал. — От тебя уже несет за километр. Тебя тут не держат, если что. Сумка парня с неожиданным грохотом падает на стол, заставляя маленькую стопку бумаг взлететь и раскинуться белыми перьями по всей ординаторской. А Сынмин даже не двинулся, хотя при этом на громкие звуки реагировал, как на взрыв. — Труба... — глубоко задумавшись, шепчет парень. — Чего? — Трубу сейчас прорвет на нашем этаже. Вслед за спокойным, загипнотезированым голосом следует женский визг: — Вот черт! — вскрик разносится по всему этажу. Он не знал, что умеет так еще год назад. Но в последствии понял, что некоторые моменты может предугадать за миг до того, как они случатся. Поэтому парень просто берет свою сумку, оставляет халат на вешалке, на плечи надевает куртку и уходит из больницы самой вальяжной в мире походкой. Чанбин остался стоять посреди ординаторской в полнейшем шоке. Он знал о совпадениях, знал о эффекте бабочки, но никогда в жизни, до появления в ней Ким Сынмина, никто не предсказывал происшествия за миг до них. Ким Сынмин был странным, не особенным, просто странным. Некоторых он пугал, некоторых заставлял задуматься. Чанбина он заставлял усомниться в том, что его коллега был человеком...